Но поворовывать у Семена было нелегко: он был преданнейшим человеком прадеду. Семен умер старым холостяком, а все состояние свое оставил по завещанию прадеду же. Прадед шел за его гробом, проводил до могилы и сказал, отирая слезу:
- Почин сделал, Семен Семеныч. Теперь мне за тобой шагать.
Прадед завел торговлю шелком с Хивой, Бухарой, Персией. Он получал оттуда шелк-сырец, а продавал туда шелковые ткани. Он так угодил азиатам цветом, вкусом, рисунком тканей своих, что они не только брали нарасхват его товары, но на нижегородской ярмарке одолевали его восточными угощениями и ласками, а в подарок ему везли лазоревую бирюзу, прилепленную черной мастикой на деревянных палочках, бронзовые, с тончайшей резьбой из накладного серебра, бухарские кунганы, персидские и текинские ковры, гСры шепталы, кишмиша и урюку, тончайшие, все в черных мягких колечках, хивинки-шкурки. Еще в моем детстве нам достались, в виде игрушек, простые деревянные палочки с прилепленными к ним на головку, овальными и круглыми кусочками бирюзы; она пожелтела и позеленела, будто и ее лазурь, как лазурь неба, подвержена переменам, - но и блеклою этой бирюзою, палочки казались нам какими-то маленькими жезлами доброй волшебницы, приходившей к Спящей Красавице. Куски бирюзы и мутно-алого сердолика бывали запаяны в грубые, толстые оловянные кольца, в которые входили два и три наших пальца, - эти кольца казались нам с руки прекрасного Великана, с руки короля Бирюзана. На бабушкиных сундуках, стоявших в девичьей и проходной, покрытых текинскими коврами, присланными прадедушке, мы с братом любили улечься в сумерки - и задремать, пригревшись, прижавшись щекой к пыльной, кроваво-зеленой, мозаике ковра. Туда чаще всего приходил к нам Невидим Невидимыч - безликий, тихий, верный, - и, закрывая нам глаза, начинал свой рассказ, - никогда не кончаемый, - про маленьких бирюзовых человечков, про агатовых принцесс, про ковровые дворцы... никогда не кончаемый, потому что его прерывал всегда веселый забежчик - Сон, или лукавая поспешница - Дрема.
Сохранились, до нашего детства, и прадедовы бухарские кунганы, но они угрюмо сиротели в маленьком чулане на чердаке, под слоем пыли, и няня нам запрещала к ним прикасаться, пугая, что из них басурманы пила поганую воду из-под полумесяца. - Как -из-под полумесяца? - недоумевали мы. - А так... - отвечала няня и прятала от нас кувшины. Но какие крупные дела ни вел прадед с азиатцами, какие подарки ни везли ему его восточные приятели, какой парадный халат ни слал ему сам эмир бухарский, он никогда не принимал азиатцев у себя дома, да и в тот день, когда бывал у них на подворье или с ними был в знаменитом рядском трактире у Арсентьича, он всегда в этот день приказывал затопить баню в саду и парился веником с "молодцами" из молодцовской, сидя на полке, просил поддать пару и приговаривал, стегаясь веником:
- Уходи, басурманский дух, от крещеной плоти!
Был, говорят, случай, что нежданно и незвано приехал к прадеду в дом важный хивинец в аршинной мерлушковой шапке с крашенными ногтями; с ним у прадеда были большие дела, - но прадед и тут нашелся: не пустил его в дом, а - благо, был май, - принял гостя в саду, велел разостлать их же, хивинское да бухарские, ковры, на траве под яблонями, приказал наложить подушек, - и так угостил узбека, что он, сидя калачом, качал только головой в мерлушковой шапке и приговаривал:
- Ай, карош Прокоп! - Наш Хива - Хлынов делал!
Но, проводив до ворот почетного гостя, прадед тотчас приказал истопить баню, а посуду, в которой подавались кушанья, всю побить и выбросить. Он обладал замечательной памятью, знал святцы наизусть, - а кстати, хорошо помнил, у какого узбека или бухарца сколько жен, - и каждой посылал с ним подарок, и у него в лавке в конторке стоял "бухарский ящик", в котором леживали наготове подарки. Сам же он подарков азиатских не любил, - брал их, благодарил, отдаривал, - но подарки редко какие оставлял у себя дома: раздаривал при случае, а кишмиш, шепталу и урюк, присылаемые пудами, пудами же отсылал в купеческую богадельню, в приюты, в бурсу, - "редьку подсластить".
Выделившись рано от братьев из отцовского дела, он редко их видел, и братьями держалась вся Луковская торговля: они и лесом промышляли, и мануфактурой, и хлебную вели большую торговлю, но на прадеда смотрели косо: его шелки да бархаты казались им делом пустым, - а он только ухмылялся, слыша их толки. Братья держались в куче, вели сообща дело большое, крепкое, торговали на чистый расчет, а в торговле своей держали расчет не на барина, а на мужика; в Москву и в Нижний не ездили, и даже в губернии бывали редко, но зато весь уезд держали у себя в кармане. Приезжая в губернию, останавливались у прадеда и были молчаливы, а с начальством робки, но у себя в уезде держали городничего и исправника на откупу и только одному Николе угоднику чудотворному, в соборе, деревянному с мечом и с церковью в руках, - низко кланялись. По некотором времени двое братьев отделились из кучки - и осталось в кучке трое; отделились по-разному: старшему, Петру Иванычу, тесно стало в Луковском уезде, он перебрался в соседнюю губернию и взялся за откупа; этот, говорят, в скором времени, у себя, в откупном своем Староянове, и святому Николе Чудотворному не очень низко стал кланяться, хоть и был соборный староста; младшему же из всех, Андрею Иванычу, тоже, должно быть, тесно стало с братьями: так теснила его, и давно уж, их луковская сила да корневищная крепость дубовая, что однажды отправился Андрей Иваныч в подгородный захудалый монастырек на богомолье от всех братьев общую пудовую свечу поставить чудотворцу, да и не вернулся с богомолья домой. Года через два в Лукове получили письмо с Афона, извещавшее, что Андрея Иваныча Подшивалова больше не стало, а прибавился в одном из бедных скитов афонских новопостриженный монах Анфим. Братья послали в скит небольшой вклад на масло и на свечи - и еще крепче внедрились в Лукове, а при первом наезде своем сказали прадеду, что Андрей на Афоне; прадед отвечал только:
- Что ж! Не всем торговать, надо кому-нибудь и молиться, - и послал от себя вкладец, но об Афоне вспоминал очень редко: ему приходилось думать о других местах: о Бухаре, о Хиве.