С женою, прабабушкой Федосьей Петровной, прадед жил дружно и не был с нею крут. Он звал ее, в добрый час, - "молчальница да чаевница" - и, судя по рассказам, в ласковое свое слово включал два действительных свойства прабабушки. Она не любила сплетен, не была охоча на слово и небойка на язык, с прадедом молчала еще больше, чем с другими, и он ценил эту молчаливость жены: "мужского слова дельного бабе не дано", говаривал он, - "а на бабье слово бездельное она, спасибо, не охоча: стало быть, умна!" Про чаелюбие же прабабкино прадед шутил, что она вписала бы в поминанье того, кто первый изобрел пить китайскую травку, да вот только имя неизвестно. В доме было заведено пить чай три раза в день, но у прабабушки был еще особый маленький самоварчик арбузом - скороспелка: "только пыхнет - и уж готов", она его называла кратко "мой". Она и не отдавала приказаний ставить его, а просто спрашивала время от времени, в часы от утра и до вечера: "мой-то готов?" - и ответ был всегда: "сейчас несу" или "поспевает". Сидит, бывало, прабабушка с прадедом; он приехал из лавки или с фабрики, и сказывает ей что-нибудь, а она молчит, молчит. Это он любил, и только иногда требовал: "Ну, что ж, мать, отзовись, скажи что-нибудь". Это бывало тогда, когда ему хотелось, чтобы прабабушка выразила согласие каким-нибудь его заветным мнениям или предположениям; но если, прабабушка, слушая рассказ, зевнет и не скроет зевоты, прадед досадливо обрывал рассказ и спрашивал: - "Что, мать, "по моему" соскучилась? Не держу, иди с "моим" тебе беседовать сподручней!" Сам он никогда не пил чай из бабкина самовара, а пили с нею приятельницы: соборная протопопица, Аксиньюшка - "ходильница": купеческая вдова, не из богатых, не из бедных, побывавшая в Киеве и старом Иерусалиме, две-три купчихи из Красного ряда, монашки из Владычнего монастыря. Иногда, впрочем, ставили "моего" с "сугревом" - с мадерою и настойками, с большою закускою: это когда прабабушка принимала генеральшу Шолмотову, подгородную помещицу, которая сама вызвалась крестить у нее сына. Но сама прабабушка - "сугреву" не любила. Прадед же выпивал только рюмку или две водки перед обедом, да с покупателями в трактире, а про французские вина говорил, что они только кровь разжижают, и у всех бар оттого кровь тонкая и жидкая, а у кого густая кровь, у того и век долог и ум крепок.
5.
Первые дети у прадеда с прабабкой умирали в младенчестве: мальчик, девочка, опять мальчик, две девочки - близнецы, - и прабабушка уж отчаялась было, что будут дети-живуны, и молила Бога, чтоб или совсем не давал Он ей детей или, дав, не отнимал бы. Забеременев после того, как схоронила близнецов, прабабушка дала обещание всю беременность провести в посту. Узнав это, протопопица покачала головой: "монашку бы не родить", - но прабабушка исполнила обет: не ела скоромного все время беременности, а время проводила в том, что затеяла шить шелками покров на раку чудотворца в подгородный монастырь. Пришло время - она родила девочку Ирину - и она осталась жить. Через полтора года прабабка родила мальчика, назвали Иван, и тоже был живЩн, но после него дети уже не рождались. Было это уже в то время, когда прадед был сильно богат и был уж у него шелковый халат от бухарского эмира.
Дети росли, а прадед смотрел на них внимательно и толково, с легким укором говаривал прабабке:
- Эх, мать, маленько ты ошиблась: родить бы тебе Аришу - мальчиком, а Ванюшку - девчонкой.
Молчаливая прабабушка здесь переставала молчать и с неудовольствием замечала мужу:
- Помолчи-ка ты, Прокоп Иваныч. Досадно тебя слушать.
Но прадед вздыхал и упрямо приговаривал - и чем взрослее становились дети, тем больше:
- Ошиблась, мать, ошиблась. Что уж говорить: ошиблась!
Прабабушка досадливо смолкала, не смея спорить, уходила к себе, и настоятельнее обычного спрашивала: