- Вышла ошибка.
В этом была его скорбь. Все остальное удавалось ему отлично. Дела шли прекрасно, и второй халат от эмира бухарского, еще лучше и драгоценнее первого, висел у него в шкафу. Он посылал свои караваны из Оренбурга и Троицка в Хиву, Коканд, Бухару, оттуда вывозя шелк-сырец и другие товары. В Бухаре у него по месяцам жили доверенные, и было что-то вроде маленькой конторы. Он был уже мануфактур-советник, и на одной из первых всероссийских выставок получил высшую награду.
Из Пети вышел, как и ожидал прадед, прекрасный приказчик, знаток дела, - "француз-тонкорук!" - как с удовольствием определял его про себя прадед. У него был только один недостаток: он был слишком робок с покупателями. Но зато другие были бойки и краснословы. Прадед старел, а Ариша молодела. Красотою она была в мать, но вялая, неподвижная красота матери оживилась в ней живым, умным взором больших серых глаз, - отцовских по цвету, по величине, более нежных, но не менее сильных, - и губы были у нее от отца: ясно, строго, тонко очерченные, но улыбка была своя, особая: открытая, приветливо-спокойная. Она была среднего росту, с большою русою косой. На всякое дело - по дому - она была спора, но, поняв, что нужно, делала по-своему. Сначала мать не доверяла ей, но, привыкнув видеть, что и по-своему все выходит у нее хорошо и как нужно, она махнула рукой и позволила ей делать, как хочет.
Женихи сватались к Арише один за другим, но прадед не допускал их даже до сватовства: он сам решил выбрать ей жениха, но и тут, примеривая к Арише того или другого из богатого купечества, он неизменно приговаривал про себя: "Она у меня умница, - нет, этот не подойдет". Он и тут боялся "ошибки" - "нужно равнять по ее уму, по характеру", думал он, равняя, сверх того, по привычке, и по состоянию и положению. Он рассуждал: "говорят: не руби сука ниже себя, не руби и выше". Он поправлял народную поговорку: "выше-то срубишь - полбеды: до верхнего дорасти можно, это ничего, это - в рост, в прибыль, а вот ниже-то срубишь - тогда беда: каково опускаться до него, низить-то себя?" Он искал, а Ариша уж нашла, но и он, наконец, нашел.
6.
В радуницу все в городе ездили на кладбище с кутьей, с восковыми свечами, с поминальными снедями в узлах и, после панихиды, при горящей свече, воткнутой в могильный холмик, поминали своих усопших. Могилы Подшиваловых, - маленькие холмики детей, с дубовыми восьмиконечными крестами, - были о бок с могилами первостатейных хлыновских купцов Семипаловых. Ариша с матерью и с няней сидели на детской могилке, и мать всплакнула, вспомнив свою первинку Танюшу, "ангельскую душку", кроткого ребенка, "радостницу", - а на семипаловских могилах пели панихиду, а после панихиды сели за помин. И тогда же няня заметила потихоньку: "У Семипаловых-то, видно, гость". Ариша сеяла по могилкам зерна для птичьего помина, и не оглянулась, а прабабушка посмотрела, степенно отдала поклон старухе Семипаловой и приметила, средь известной всему Хлынову Семипаловской семьи, незнакомого молодого человека, голубоглазого, с небольшой, подстриженной русой бородкой, с румяным пухлым лицом, - приметила, что он внимательно и нескрытно смотрел на Аришу. Прабабушка, перебрав в уме семипаловскую родню, порешила, что молодому человеку некому другому быть, как племяннику, москвичу, единственному сыну кожевенного заводчика: "видно, к бабушке на сорочины прислали московские". А Ариша кормила синичек. Она любила кладбище: нигде в городе не было гуще деревьев: старые, старые березы и ветлы с черными, исстари заведенными и наследственными грачиными гнездами, и травы нигде не было выше. Мирный ангел по кладбищу садил. Мать с няней стали собираться домой. Ариша просила:
- Посидим еще.
Но надо было ехать. Могилки кругом пустели.
Поднялись и Семипаловы, приехавшие позже, и когда выходили на дорожку мимо подшиваловских детских могилок, старуха слегка кивнула им, а молодой человек с бородкой поклонился низко и почтительно. Тут Ариша заметила его - и через минуту уж не помнила о нем. Черный грач сел на могилу и стал клевать зерна. Он клюнул и воск, накапавший на землю от свечи. И на других могилках, когда ушли люди, зачернели грачи, как монахи, на трапезе.
Через несколько дней прадед, отходя ко сну, сказал прабабушке: