- Почин - дело доброе.
Он побыл еще в лавке, и довольный, уехал домой.
А дома Ариша обстоятельно и неторопливо показывала матери, зашедшей к ней на антресоли, свои покупки. Она никого не забыла. Тут была персидская дорогая шаль для няни - рыжими бобами по голубому полю, разноцветные отрезы атласу, на платья подругам, девушкам с соседних дворов, теплые шали, кашемировые и фаевые отрезы на платья пожилым родственницам-барышням, канаус на русские рубахи приказчикам в молодцовскую, пестрый фуляр на детские платьица крестникам и крестницам (их было несколько у Ариши), яркие ткани на платье прислуге, - и, наконец, был целый выбор полушалков и всяких платков и платочков - и когда мать спрашивала: кому ж это? - Ариша называла такое множество Даш, Паш, Машуток и Ксюшек, которые были ей хорошо известны, но о которых прабабушка, да и никто в доме, не имели никакого понятия. Были и еще какие-то куски и отрезы попроще. - А это кому ж? - спрашивала мать. - А это в деревню - няниной куме-солдатке: у нее четверо детей, Матрешиной сватье, Васиным родным, и т<ак> д<алее> - назывались имена прислуги, приказчиков, мальчиков с прибавлением к ним: "сватье", "куме", "бабушке", "крестнице", "матушке" и т<ак> д<алее>. Отдельно был завернут и развернут и показан отрез голубого шелка - мать и без спросу поняла, что это на платье самой Арише. Все выбрано было умно: семь раз примерено, один раз отрезано; каждому предназначалось то, что ему больше всего подходило, или больше всего было нужно, - и выбрано было все добротное, прочное, недешевое, но и не бешеных денег.
"Умница!" - похвалила мать Аришу по-отцовски, погладила по волосам и поцеловала. Одно только показалось ей странно: при таком множестве светлых и ярких цветов при веселой их пестроте, резал глаза не малый кусок черной шерстяной материи. К чему бы черное на сговоре, на свадьбу? Но Ариша объяснила матери, зачем понадобилось и черное, назвала она таких старушек, древних, девяностолетних, всяких Михеев и Маревн, которые жили на кладбище, в сторожке, и поминками одними питались, - таких упомянула никем уже не помнимых (памятуемых) прабабушек, пратКтушек, уже не первый десяток лет моливших Бога об одном: чтоб скорей послал Он гроб и попрочней черной землей прикрыл, - что всякое удивленье на черную материю прошло: ясно стало, что только два цвета им, этим старушкам, носить и осталось: в землю соберутся - белый, на саван (так на саван не дарят!), а пока на земле еще - хоть не ходят, а полеживают, - черный, и не мало таких старушек назвала Ариша, которых самые имена Анна Павловна не знала. Она даже всплакнула не без радости и умиления, обняла дочь и сказала:
- Печальница моя! Обо всех попечалилась. Всех вспомнила, всем припасла.
Условилась с дочерью, что шить вызовет и всегдашних швеек, и из монастыря позовет искусниц - хотелось Арише многое и многим подарить не в материях, а в вещах. Условились, кто и ей самой платье будет шить, голубое, шелковое.
Вечером же, как обычно, прабабушка обо всем поведала прадеду и закончила подробный свой рассказ:
- Твое слово я об Арише вспомнила: умница! Всех вспомнила, всем нашла кому что идущее, самое нужное, никого не обошла и ни тряпочки лишней не привезла.
- Говорил я тебе, мать, а ты не поверила, хоть теперь признайся: ошибка была с твоей стороны, - пошутил по-прежнему, как давно уже не шучивал прадед, а сам радостно стал рассказывать и про то, как видел Аришин торг в лавке и что счет ее не на бешеные деньги считан, а на разумные, и про то, как лазил на леса у Семипаловых, и видел семипаловский хозяйский глаз. Были оба счастливы и довольны.
А у Ариши на антресолях и внизу началось шитье: и швейки обычные и монашки шили и тачали. Монашки даже ночевали на антресолях, куда из мужчин никто не заходил. Шили с утра до вечера. Шила и сама Ариша: она позднее всех засиживалась за шитьем: все спят, а она еще при свече одна работу дошивала.