Прадед верил в это, но прабабушка - тихая и смиренная, - лучше и вернее поняла дочь. "Отрезала, отрезала!" - повторяла она в горе. Она поняла, что это черное платье разом, навсегда и бесповоротно отрезало ее, Аришу, и от отца, и от матери, и от будущих внучат, - и в слезах часто винила себя во всем, что недосмотрела перед сговором. "Подарки-то всем накупила, - говорила она няне, - это ведь она со всеми прощалась, на память о себе: монашки-то ведь не дарят мирским, - а мы-то! И я-то, дура! Поверила, что к сговору! И черного накупила! Все и не скрывала, не обманула нисколько: сама я, дура, все проглядела, и самого - во грех ввела: и ему невдомек. И голубое, с блондами-то платье, по Клавдиньке ведь сшила и по росту: все предвидела, а я, старая дура, ничего!" И всегда заканчивала свою тоску несокрушимым уверенным горем: "Отрезала! Отрезала!"
7.
Прошло полтора года. Об этих полуторах годах мать Иринея, бывшая Ариша, впоследствии говаривала присным келейницам своим:
"За батюшку я молилась, чтоб Господь утолил его гнев и успокоил, и внушил ему отпустить меня в монастырь, а маменьку жалела. В неделю я прочитывала весь псалтырь, все Евангелие, а там снова начинала. По утрам читала акафист Сладчайшему Иисусу, и он меня на весь день подкреплял: нет его утешительнее и сладостнее: воистину, Сладчайшему он и Пресладчайшему. А отходя ко сну, от искушений и бед ночных, читала Божией Матери акафист, и как закончу, бывало, икос: "Радуйся, Невеста Неневестная!" - так поклонюсь в землю и легко мне станет: всех невИстней и краше невИсты-то неневИстные. Имя-то какое прекрасное, и нам, грешным, вслед Пречистой даваемое! Легко мне станет: на батюшку даже самомалейшей грусти нет, маменьку люблю, - и ничего мне не жаль: люблю, люблю крепко их обоих, и братца, и няню, - а чувствую: в монастыре, за крепкими стенами, еще больше их любить буду. И засну спокойно. И сны мне виделись тихие тогда. Один доселе помню. Будто я гуляю с умершими братцами и сестрицами. Они на лугу с одуванчиков сдувают белый пух, и пух, будто снег, ложится на траву, и по нем божьи коровки ползут. А мы - братцы, и сестрицы, и я - шепчем на них: "как обычно в ребячестве шепчут: "Божья коровка, божья коровка, где наши невесты?" А они кругом нас летают и не хотят показать, где невесты, где женихи. Словно: "нет вам женихов, нет невест". Проснулась я, подумала: "вот, и во сне даже и то божья коровка меня не невестит!" - и улыбнулась тихому сну. А днем, бывало, жития читаю. С детства любили. Тут же особенно читала про великомучениц Варвару и Ирину: обоих отцы их заключили в башню - а оне оттуда, с башни, всю славу Божию увидели и познали Бога. И у меня из окна сал был виден: яблоки, вишни, груши. Вспоминаю я то время - и благодарю Бога: какое счастие мне послал: я послушание первое, самое трудное, в отчем доме проходила - и никто не препятствовал мне молиться и о душе радеть. Да мало радела, - заключала бабушка, - глупа была. И молода: молодость каждому яблочку рада, каждому вишневому цветочку. А за окнами-то целый сад цвел".
За эти полтора года спускалась Ариша с антресолей, но не теми шагами, каких ждал прадед: она ходила в церковь и из церкви назад, на антресоли. А он продолжал ждать тех шагов - веселых, быстрых, прежних... Прабабушка перестала уж повторять свое горестное "отрезала!" - она знала, это совершилось навсегда. А прадед все ждал и ждал. Их не было. В этом была его крепкая боль, его страданье. Он ото всех - даже от жены - таил их.
Но однажды и он, не дождавшись, захотел поторопить эти шаги с антресолей. Он вызвал Петровича и повел с ним разговор о бухарских и хивинских делах. Они шли, как всегда, пркрасно. Расспросил про приказчиков в тех местах.
- А про Удальцова какой слух? - спросил он внезапно про Петю.
Петрович не сразу ответил, а подумавши и посмотревши, но ответил одним словом:
- Добрый.
Прадед не стал расспрашивать, а молвил: