- Что-то икается мне часто, уж не нас ли с тобой он там, в Хиве-Бухаре, вспоминает?
- Возможное дело, - опять кратко ответил Петрович, опять подумавши.
- А икСта - плохая охота, - сказал прадед, и закончил: - Вернуть бы его.
И опять, не неподумавши, ответил Петрович, но слов немного прибавил:
- Дурное ли дело - вернуться!
А прадед заговорил уж о других делах, и долго говорил, но, отпуская его от себя, добавил:
- Так верни Петра-то. Только это промеж нас.
Петрович на это лишь молча кивнул. С первым же подшиваловским караваном вернулся Петр из Хивы в Оренбург, а из Оренбурга был вытребован в Хлынов, но велено ему было жить пока при фабрике и пока "отдохнуть на пути", а не при доме, и ни в лавку, ни в дом без зову не являться. Он и не хотел никуда являться. Он все смотрел на хлыновские кресты - как на заре блестят они огнисто и воздушно - на небе, прислушивался к колокольному звону, - и даже землю - скудную, хлыновскую землю, суглинок, - ковырял палкой и брал на ладонь, и нюхал, и с улыбкой лист березовый клал в рот и жевал. А по ночам ему снились сны про Хиву-Бухару: острые тонкие минареты, как иглы врезались в раскаленное масляно-синее небо, верблюды кричали, оскалив зубы, и плевались, обернувшись на него, горячим песком, и тонкие полумесяцы, как лимонные корочки, были натыканы на палках в пустыне, и верблюды осторожно ступали, широко расставляя ноги, через эти палки с лимонными полумесяцами, и продолжали скалить зубы, и плевались лимонным песком, а у него слезы текли из глаз и сердце разрывалось от боли. Но он просыпался в Хлынове, под звон к утрене, под фабричный гудок, - и благодарно крестился и, плохо сдерживаемые слезы катились из глаз. Он нашел себе и дело: начал говеть в подгородном монастыре и ходил туда пешком, за пять верст, ко всем службам, и почти ничего не ел, - и в сердце его были грусть, слезы и умиление.
А в это время прадед тщательно разузнавал от приехавших о том, как он жил в Бухаре, что делал и хорошо ли торговал. Отзыв был тот же, что и Петровичев: "добрый". Но все прибавляли неизменно: "Скучлив. Скучал".
Петр окончил говенье и в день причастия сидел у себя в коморке при фабричной конторе и читал какую-то книгу, когда к нему, без предупрежденья, вошел прадед. Петр встал и не мог сказать слова от волнения. Прадед сделал ему знак сесть и поглядел ему молча, в глаза.