Мы прощаемся с нашими лопарями. На прощанье кормим их из последней коробки овощными консервами. Они никогда не ели овощей: ведь в Лапландии хлеб -- это рыба, и кроме этого хлеба -- рыбы соленой, иногда прошлогодней, полугнилой (ибо хорошую рыбу лопарь продает) -- они ничего не едят.
До Колы осталось восемнадцать верст ходьбы и пятнадцать рекой на карбасе. вместо лопарей у нас теперь в ямщиках двое русских да один здоровенный карел.
Река Кола -- далеко за полярным кругом -- вся поросла по берегам кустарниками и лиственными деревьями: это последние листья перед океаном, последние тихие березы, трепещущие осины -- и может быть оттого, что они последние, они так дороги и милы, как никогда. Последний кусочек нашей лиственной, березовой, зеленой России перед безлесьем океанских берегов.
Карел Михайла невозмутим: гребет за двоих и ничего не прочтешь на его лице; вся его жизнь в этом, и другого ничего он не знает. Железные руки, железная грудь, железное здоровье. Но два другие ямщика -- русские, и с нами, русскими, пришедшими из дальней России, рады поговорить. Жалуются на колянскую жизнь. Один, Алеша, гребет без устали и вслух мечтает.
-- Эх, уеду я к себе на Вятку!
Никто не отвечает: не верят.
-- Там у нас хорошо. Тепло. Леса какие! Села большие. Церкви везде.
-- А на дорогу где возьмешь?
-- Было на дорогу, сорок рублей было, да подпил малость: все спустил. Как не утоп: просыпаюсь -- у самого, почитай, моря лежу. И как попал, не помню. Как волной не смыло -- удивляться надо.