Но кроме чисто военных причин были еще причины и политического, и психологического характера. В течение 22-х месяцев монополизированная Сталиным пропаганда не переставала вдалбливать народу в голову, что немцы — это друзья и миротворцы, а англо-американские «плутократы» — капиталистические «разбойники» (то же повторяется и сейчас). Многие вспоминали немецкую оккупацию во время Первой мировой войны и находили, что при сравнении с режимом Сталина все преимущества на стороне немцев. Что-то превосходящее Сталина в разбое, вообще, не представлялось.

Таким образом, причин, более или менее доброжелательного отношения к агрессору было много. Бывший советский офицер, перебежавший к немцам, Ал. Алымов довольно верно рисует настроение Ставрополя перед приходом немцев:

«В Ставрополе — с этого пункта начинается его рассказ — не встречали немцев с цветами и хлебом-солью, как это было несколько дней спустя в Пятигорске и Кисловодске, но в час их вступления, несомненно, весь город вздохнул полной грудью. Причины этого вздоха были различны. Убежденные враги большевизма видели в победе немцев разгром своего исконного врага; бывшие собственники — надежду на хотя-бы частичное возвращение их имущества, главным образом, отобранных домов; репрессированные и жившие по фиктивным документам (а таким не мало) — освобождение от вечного страха перед вездесущим НКВД; голодные — возможность насытиться; знавшие больше других радовались провалу намеченного большевиками «прощального часа» — разгрома города и, наконец, все вместе — тому, что страшный для обывателя момент перехода из рук в руки прошел безболезненно, без артиллерийского обстрела, уличных боев, больших пожаров и т. д. («Часовой» № 287).

Какой пестрый конгломерат причин!… Но здесь нет и намека на симпатии к нацизму. В силу столь шаткой почвы этого благожелательства не приходится удивляться тому, что так быстро портились отношения разочарованного населения с непрошенным «освободителем».

Но неверно представление, будто Красная армия, вообще, отказывалась сражаться. Два месяца ген. Власов — по его собственным словам — отстаивал Киев. Стало быть, было с кем отстаивать. «Смоленск был взят после упорной борьбы, в которой русские переходили в сильные контр-атаки». Уже в своих телеграммах к Сталину от 21 и 28 июля 1941 года Черчиль выражает «восхищение великолепной борьбой русских и теми тяжелыми потерями, которые они наносят врагу».[3]

Президент Рузвельт объявил в сентябре 1941 года, что русский фронт будет держаться, и Москва не будет взята. Громадная сила и патриотизм русского народа лежали в основе этого мнения.

Ген. Шалль, помощник начальника генерального штаба в ту пору (начальником был ген. Гудериан) показывал в Нюренберге, что перелом в настроении Красной армии произошел в районе Смоленск-Ельня, когда армия начала не только оказывать серьезное сопротивление, но и перешла в контр-атаки. При том, по словам ген. Шелля, раньше пленные красноармейцы говорили: «вы пришли освободить нас об большевиков», а после того: «мы — патриоты и защищаем нашу землю».

Ельня отмечается и в статье упомянутого ген. Маркова: «Маршал Тимошенко потерял 75 % своей армии у Ельни, чтобы задержать наступление германской армии на Москву». Потерять 75 % армии, отказывающейся сражаться, никак невозможно. Мы также знаем, что произошло далее под Москвой, где немцы потерпели серьезное поражение.

Наконец, мы имеем еще свидетельство Геббельса, который в своем дневнике под 27 января 1942 года отмечает: «Солдаты (красной армии) не желают сдаваться, как это обычно делается в Западной Европе, когда они окружены, но продолжают драться, пока их не убьют». А 6 марта 1942 года он уже подсчитывает, что до 20 февраля 1942 года немцы потеряли 905000 человек. Если бы Красная армия только мечтала о сдаче, то немцы не могли бы потерять за 8 месяцев почти миллион человек.

Таким образом, надо раз навсегда отказаться от этих, кой для кого весьма удобных, но совершенно неверных построений о том, будто Красная армия и русский народ только и мечтали, что о приходе немцев. Это представление ни в малейшей степени не отвечает действительности. Признавая наличие элементов пораженчества в армии и народе, необходимо в оценке его строго соблюдать пропорции. К тому же, это пораженчество было довольно скоро изжито даже и в этих своих скромных размерах. Этому способствовало то, что завоеватель очень скоро сбросил маску «освободителя народов» и явился русскому народу во всей реальности жестокого и бездушного поработителя.