Мещеры к великому княжению. В 1475 г. вел. князю Ивану Васильевичу ростовские князья продали "свою отчину, половину Ростова со всъмъ", а Иван III "дасть матери своей ту половину" (ПСРЛ. СПб., 1901. Т. XII. С. 157).

Князья получали столы даже в приданое за женами. В 1277 г. один из смоленских князей, Федор Ростиславич, получивший в удел г. Можайск, узнал, что в Ярославле умер кн. Василий Всеволодович, "и съдяше по смерти его на Ярославля княгини его съ дщерью его". Федор Ростиславич снесся с князьями ростовским и белозерским и с княгинею-вдовою, "хотяще поняти дщерь ея; и сему бывшу поять ю за себя, и того ради достася ему великое княженiе Ярославское, и тако возпрiать градъ Ярославль, и начя княжити въ немъ и з тещею своею" (ПСРЛ. Т. X. С. 154).

Итак, расширение границ сильных княжений совершалось преимущественно захватом, с оружием в руках или с помощью хитрости, владений слабых соседей целиком или по частям, а также добровольными или вынужденными уступками со стороны последних. Для Москвы трудность заключалась, однако, в том, что у московских князей, в их стремлении усилиться на счет слабых соседей, явились серьезные соперники в лице великих князей тверских, суздальских, рязанских, литовских и др. Благоприятный исход этой борьбы в пользу Москвы зависел от многих причин. Сюда принадлежат: более выгодное экономическое и торговое положение Москвы; преимущества московской политики, сумевшей расположить в свою пользу татарских ханов и привлечь на свою сторону представителя духовной власти в лице митрополита всея Руси. Благодаря всему этому Москва быстрее и последовательнее могла проводить политику собирания земель. Что именно в достигнутых успехах выпадает на долю самих князей московских, что на долю их ближайших сотрудников, бояр и духовенства, чрезвычайно трудно рассчитать.

Необходимо, однако, иметь в виду, что первые же успехи собирания земель в Москве были в корне подорваны первым из князей, получившим от современников прозвание "собирателя", т.е. Иваном Калитою. Как и все князья той эпохи, выросший в убеждении, что наследственная территория составляет его вотчину, которою он может распорядиться как своим частным имуществом, он перед смертью разделил все свое княжение между тремя сыновьями на три части, не выключая и стольного города Москвы. Так поступали все князья-современники, так же и все преемники Калиты на московском столе. Каждому из них чуть не сызнова приходилось начинать работу собирания земель. Выход из этого заколдованного круга стал возможен, с одной стороны, вследствие сравнительной малоплодливости московских князей, с другой - благодаря обычаю наделять старейших сыновей большим уделом "на старейший путь". С этим преимуществом в положении соединялись мало-помалу и некоторые политические прерогативы, например право одного великого князя "знать Орду", т.е. сноситься с ханом (главным образом по делам об уплате дани), чеканить монету и пр. Но особенно важную услугу делу объединения оказал Дмитрий Донской: он первый счел себя вправе распорядиться перед смертью и судьбою великого княжения владимирского, территорию которого он без раздела присоединил к уделу старшего своего сына и тем сразу поставил его в особо выгодное положение по сравнению с братьями. По примеру Донского поступали и его преемники.

Если первые из московских князей могли и не сознавать всех невыгод раздробления княжения между наследниками, то последующие, по собственным и близким примерам повседневной практики, могли воочию убедиться в чрезвычайной опасности такой политики для могущества государства. Иван III прекрасно знал о настроениях в земле, "коли было государей много". Узнав о намерении вел. князя литовского Александра выделить Киев в удел кн. Сигизмунду, он в 1496 г. велел сказать своей дочери: "Ино, дочи, слыхалъ язъ, каково было нестроенье в Литовской земле, коли было государей много; а и въ нашей земле слыхала еси, каково было нестроенье при моемъ отцъ, а опосле отца моего каковы были дела и мне съ братiею, а иное и сама помнишь. И только Жыдимонтъ будегь въ Литовской земле, ино вашему которому добру быти?" Тот же Иван III писал в 1489 г. крымскому хану Менгли-Гирею: "Ино тебъ ведомо изъ старины, отъ дедъ и отъ отцовъ вашихъ: на одномъ юртъ два осподаря бывали ли? А где и бывали будуть два оспадаря на одномъ юрте, ино которое добро межъ ихъ было?" (Сб. РИО. СПб., 1882. Т. XXXV. С. 224 - 225; СПб., 1884. Т. XLI. С. 76). И несмотря на эти ясные доводы, Иван Васильевич назначил уделы всем своим сыновьям. Последним московским государем, разделившим государственную территорию, был Иван Грозный. По сохранившемуся духовному завещанию он благословил старшего своего сына Ивана "своимъ царствомъ Рускимъ", но выделил удел и второму сыну Федору. Но об этом уделе в духовной сделана серьезная оговорка: "а удълъ сына моего ведоровъ ему же (Ивану) къ великому государству". Удельная система перестала существовать в Московском государстве лишь с пресечением династии Рюриковичей.

Все мелкие и крупные примыслы московских князей включались в состав московской территории без сохранения каких-либо особенностей их строя или порядков управления. В подавляющем числе случаев таких особенностей и не существовало в присоединяемых владениях, и московскому правительству не предстояло никаких хлопот с организацией управления в присоединенных областях. Оно нередко оставляло за прежними владетельными князьями, перешедшими на службу в Москву, некоторую долю автономии, сохранив за ними их прежние вотчины в полном объеме или в некоторой части, с предоставлением не только прав суда и управления, но даже права иметь свое войско (Ключевский В.О. Боярская дума Древней Руси. С. 208, 232 - 235, 298). Эти остатки удельного быта продолжались, правда, недолго. При Иване III начинается уже ряд мер против княженецкого родового землевладения, а с учреждением опричнины при Грозном произведен полный переворот в составе наличных титулованных и нетитулованных землевладельцев (Платонов С.Ф. Очерки по истории смуты в Московском государстве XVI - XVII вв. СПб., 1899. С. 139 - 160). При том же Грозном упорядочен и военный строй. Но эти перемены произошли уже в Московском государстве, а не в отдельных областях в момент их присоединения.

Только Новгород и Псков сохранили до присоединения к Москве особый политический быт, а потому необходимо было выработать условия их подчинения. В 1478 г. новгородцы вели продолжительные переговоры с Иваном Васильевичем, желая добиться возможно больших уступок в свою пользу. Они начали с просьбы, чтобы "государь князь велики свою отчину Великш Новгородъ, волныхъ мужей, пожаловалъ, нелюбья отдалъ". Но уничтожение новгородской воли было предрешено, и государь объявил новгородцам: "мы великiе князи хотимъ государьства своего, какъ есмя на Москве, такъ хотимъ быти на отчинъ своей Великомъ Новегороде". Новгородцы и после этого просили о сохранении суда посадника, о взимании лишь точно установленной дани, о порядке отбывания военной повинности и пр. Но Иван Васильевич усмотрел в этом попытку ограничить его власть и ответил: "вы нынъча сами указываете мне, а чините урокъ нашему государьству быти, ино то которое мое государьство?" Когда же новгородцы сослались на то, что "Низовскiе пошлины не знаютъ", то им было от имени великого князя объявлено: "ино наше государьство великихъ князей таково: въчю колоколу во отчинъ нашей въ Новегороде не быти, посаднику не быти, а государьство все намъ держати". Иван III потребовал себе волостей и сел, "понеже намъ великимъ княземъ государьство свое держати на отчинъ В. Новегороде безъ того нелзе", и обещал их кое-чем пожаловать: не чинить вывода, не вступаться в их вотчины, не наряжать службы в Низовскую землю. Новгородцы желали, чтобы в исполнение хотя бы этих обещаний "государь далъ крепость своей отчинъ, кресть бы целовалъ", но великий князь отказал в этом: "не быти моему целовашю"; отказал и в присяге бояр своих и своего наместника. От новгородцев потребовали безусловного подчинения и не желали сохранить за ними никаких особенностей политического строя, и новгородцы должны были этому подчиниться (ПСРЛ. СПб., 1853. Т. VI. С. 210 - 216; Т. XII. С. 175 - 183). С Псковом Василий Иванович управился гораздо проще. В 1510 г. он послал в Псков с требованием: "колоколъ бы вечной свесили", затем явился туда сам, привел псковичей к целованию, лучшим людям велел ехать в Москву, "колоколъ ихъ вечной къ Москвъ же отослалъ", а в Пскове оставил двух наместников, "и учини все как лепо быти государству его" (Там же. Т. VI. С. 251; Т. XIII. С. 12 - 13). Псковичи беспрекословно исполнили все эти требования.

Но независимо от того, приходилось ли ломать строй земли в момент ее присоединения к Москве, или в такой ломке не предстояло и надобности, все присоединенные области и земли включались в состав территории по началу инкорпорации, т.е. на положении провинций или частей их. Следы территориального роста Московского государства продолжали лишь сохраняться в официальном языке, в частности в титуле великих князей и государей. Они включали в свой титул почти все новые территориальные приобретения, иногда даже и сомнительные, так что территориальная часть титула продолжала расти в течение всего московского периода и даже позднее. Поэтому и после прекращения удельного дробления, когда политическое единство земли не подлежало, казалось бы, сомнению, новые государи, за пресечением династии Рюриковичей, избирались "на Владимерское и на Московское, и на Ноугоротцкое государства, и на царства Казанское, и на Астороханское, и на Сибирское, и на всъ великие и преславные государства всего великого Россшского царствия" (СГГД. Ч. I. С. 603,614).

В Москве, однако, имел место случай территориального присоединения, совершенно отличный от рассмотренных выше. Таково было присоединение Малороссии по условиям 1654 г. После неоднократных прошений представителей малороссийского духовенства и казацкой старшины о том, чтобы московские государи Михаил Федорович и Алексей Михайлович взяли Малороссию под их высокую руку, отправлено было в конце 1653 г. к Богдану Хмельницкому посольство с боярином Бутурлиным во главе для окончательных переговоров. На раде 8 янв. 1654 г. гетман сказал: "Вот уже шесть лет живем мы без государя, в беспрерывных бранях и кровопролитиях с гонителями, и врагами нашими... и видим, что нельзя нам жить больше без царя. Для этого собрали мы раду, явную всему народу, чтоб вы с нами выбрали себе государя из четырех". Гетман назвал турецкого султана, крымского хана, короля польского и московского государя. Но первые двое бусурманы; "об утеснениях польских панов и говорить нечего: сами знаете, что лучше жида и пса, нежели христианина брата нашего почитали. А православный христианский вел. государь царь восточный единого с нами благочестия... кроме его царской высокой руки благотишайшего пристанища не обрящем, если же кто с нами не согласен, то куда хочет - вольная дорога". На этот призыв, не допускавший никакого обсуждения, последовал ответ: "Волим под царя восточного православного! Лучше в своей благочестивой вере умереть, нежели ненавистнику Христову, поганину достаться!" Столь быстрое решение вопроса оказалось, однако, довольно непрочным. Недоразумения возникли тотчас же по поводу принесения присяги. Гетман и старшина желали, чтобы Бутурлин присягнул за государя или дал письмо за своей рукой в соблюдении вольностей и обеспечения маетностей казацкой старшины и войска. Но Бутурлин ответил: "того, что за великого государя присягать, никогда не бывало и вперед не будет. А если польские короли подданным своим присягают, то этого в образец ставить не пристойно, потому что это короли неверные и не самодержцы, на чем и присягают, на том никогда в правде не стоят". Хотя присяга и состоялась, но не с прежним энтузиазмом, в отдельных слоях населения против убеждения, а в некоторых местах и совсем отказались от принесения присяги. В марте того же года приехали в Москву посланцы Хмельницкого бить челом о подкреплении их вольностей и привилегий и получили жалованную грамоту, в силу которой войску запорожскому и казакам предоставлено право выбирать по городам и местам своих урядников для суда и управления по их правам и уставам; право выбирать гетмана; число реестровых казаков определено в 60 тыс.; дано обещание в ненарушимости всех прав и привилегий, пожалованных прежними великими князьями и королями духовенству и мирским людям, и пр. По жалованной грамоте Малороссии дарована была широкая автономия. Но помимо всего этого посланцы просили еще о следующем: "Послы, которые издавна к войску запорожскому приходят из чужих краев, чтоб гетману и войску запорожскому, которые в добру б были, вольно приняти; а только б что имело быть противно царского величества, то должны они царскому величеству извещати". По этому пункту последовало такое решение: "по-словъ о добрыхъ делехъ принимать и отпускать, а о какихъ делехъ приходили и съ чемъ отпущены будуть, о томъ писать царскому величеству подлинно и вскоре; а которые послы присланы отъ кого будутъ царскому величеству съ противнымъ деломъ, и техъ пословъ задерживать въ войскъ и писать объ нихъ о указъ вскоръ жъ; а безъ указа царского величества назадъ ихъ не отпускать; а съ турскимъ салтаномъ и съ польскимъ королемъ безъ указа царского величества не ссылаться" (ПСЗ. СПб., 1830. Т. 1. N 115, 119). Малороссия, значит, сохранила за собой и право международных сношений.

На каких же началах Малороссия присоединилась к Москве? В литературе высказаны две точки зрения по этому вопросу. Из слов жалованной грамоты "Малороссия принимается подъ нашу высокую руку и обещается служить намъ, сыну нашему и наслъдникамъ" проф. В.И. Сергеевич делает вывод, "что присоединение имело характер личный, а не реальный. Малороссия не соединилась с Московским государством, а только признала своим государем царствующего в Москве государя с его потомством. Это случай личного соединения в силу избрания. Но так как избран был московский государь с его потомством, то соединение должно продолжаться до тех пор, пока продолжалось потомство Алексея Михайловича" (Сергеевич В.И. Лекции и исследования. 4-е изд. СПб., 1910. С. 115 - 116). Н.М. Коркунов с этим мнением не согласился: "Уния предполагает прежде всего и безусловно единство личности правителя. Особенность же Малороссии в том главным образом и выражалась, что она имела особого правителя в лице гетмана, пользовавшегося даже правом вести самостоятельно международные сношения. Малороссия не стояла к России в равноправных отношениях, она была ей подчинена. Русский царь не соединял в своем лице две раздельные государственные власти, но малороссийский гетман подчинялся ему, как высшему властителю. Это, очевидно, вассальная зависимость, а не личная уния" (Коркунов Н.М. Русское государственное право. СПб., 1901. Т. I. С. 181). Однако обе эти точки зрения вызывают серьезные сомнения. Личная уния - это случайное и лишь временное соединение государств. Присоединение же Малороссии к Москве, по тексту жалованной грамоты, понималось как вечное соединение. Там сказано, что государь запорожское войско пожаловал, "а они его царскому величеству во всякихъ его государскихъ повелешяхъ служити будуть во веки"; что войско запорожское учинилось "подъ нашею царскою рукою и веру намъ великому государю и нашимъ государскимъ дътемъ и наследникомъ на вечное подданство учинили". Эти выражения показывают, что речь идет не только о династии Романовых, а о вечной службе и о вечном подданстве, т.е. всем государям, кто бы они ни были. Вассальная же зависимость предполагает, что между государем-сюзереном и населением вассального государства нет непосредственной связи; между ними стоит личность правителя - вассала. Население приносит присягу верности своему правителю, который присягает в верности своему сюзерену. Население же Малороссии учинило присягу (веру) на вечное подданство московскому государю, а гетману никакой присяги не приносило. И если нужно присоединение Малороссии подвести под какой-либо тип соединений государств, признаваемых современной теорией, то следует скорее признать присоединение Малороссии к Москве по "статьям Богдана Хмельницкого" реальною унией.