Обыкновенно бояре служат. К военной профессии они издавна более всего приспособлены. Как у старых дружинников были свои собственные дружины, так у бояр имелись собственные дворы, т.е. дворовые люди из свободных послуживцев и холопов. Содержание такой дворни вызывалось как хозяйственными потребностями, так и интересами самообороны. Утилизировать эти домашние силы на службе князю было делом прямого расчета, так как это было сопряжено с различными выгодами. Тот же расчет руководил и при решении вопроса, какому князю выгоднее служить. И теперь бояре при поступлении на службу заключают с князьями договоры, но по-прежнему не записанные и не сохранившиеся. После Куликовской битвы Дмитрий Донской хотел наказать Олега Рязанского за помощь Мамаю и двинуться походом в Рязанскую землю; но "бояре же рязанстiи оставиша Олга и приехаша къ великому князю и поведаша, что кн. Олегъ повергъ отчину свою, землю Рязанскую, а самъ побежалъ и со княгинею и з детми и з бояры; и молиша его много о семъ, дабы на нихъ рати не посылалъ, а сами бишя ему челомъ въ рядъ и урядишася у него. Великiи же князь послуша ихъ челобитья и рати на нихъ не посла" (ПСРЛ. СПб., 1897. Т. XI. С. 67). Вместо терминов "бить челом в ряд" и "урядиться" поступление на службу обозначается еще термином "приказаться". После взятия Смоленска в 1514 г. "князи и бояря смоленсюе градъ отвориша, а сами поидоша къ шатромъ великому государю челомъ ударити и очи его видети, Да туто и приказалися вел. государю и крестъ целовали" (ПСРЛ СПб., 1904. Т. XIII. С. 19).
Крестное целование представляло лишь гарантию в точном выполнении принятых на себя обязательств. Но какие обязательства принимал на себя вольный слуга при поступлении на службу? На это в памятниках содержатся лишь немногие случайные и неопределенные указания. В приписанных Донскому предсмертных словах содержится такое обращение к боярам: "нынъ же помяните словеса моя и своя, еже рекли есте ко мне во время свое: должни есмы тебе служа и детемъ твоимъ главы положити своя" (ПСРЛ. СПб., 1853. Т. VI. С. 107). В Никоновской летописи рассказано о нижегородском князе Борисе Константиновиче, что он ввиду приближения к Нижнему в 1392 г. московских бояр обратился к своим боярам с увещанием: "господiе мои, и братiа, и боаре, и друзиi попомните, господiе, крестное целоваше, какъ естя целовали ко мне и любовь нашу и усвоенiе къ вамъ". На это старший боярин Василий Румянец ответил: "вси есмя единомыслени къ тебе и готови за тя главы своа сложити и кровь излiати" (ПСРЛ. Т. XI. С. 147). Но клятвенное обязательство проливать кровь и не щадить жизни на службе князю указывает лишь на то, что тут разумеется военная служба и ничего больше. Ни о сроке вольной службы, ни о ее размерах не сохранилось никаких указаний. Всякий вольный слуга, недовольный условиями службы, мог "отказаться" от службы и отъехать от данного князя к другому. В этом не было никакого нарушения верности и клятвопреступления. Право отказа и отъезда - основная гарантия вольной службы, и этим правом нередко пользуются бояре. По возвращении из Орды в Тверь на великокняжение Александра Михайловича от него "отьехаша бояре мнози на Москву къ вел. князю Ивану Даниловичю". В 1356 г. в Москве был убит тысяцкий Алексей Петрович "и бысть мятежь велiй на Москве того ради убiйства. И тако тое же зимы по последнему пути болшiе бояре московски отьехаша на Рязань з женами; и з детми" (ПСРЛ. СПб., 1885. Т. X. С. 208, 229). В 1433 г., когда князь Юрий Дмитриевич захватил Москву под вел. князем Василием Васильевичем и назначил последнему в удел Коломну, "мнопе люди начаша отказыватися оть кн. Юрiя за вел. князя и поидоша къ Коломнъ безъ престани". В 1485 г. "бояре вси прiехаша тверьскiи служити къ вел. князю на Москву, не терпяще обиды оть вел. князя" (Там же. СПб., 1859. Т. VIII. С. 97 - 98; Т. VI. С. 237). Во всех приведенных случаях речь идет о массовых отъездах бояр, что имело место лишь в экстренных случаях. Но отдельные случаи отказов и отъездов могли происходить очень часто.
Отъезд к другому князю существенно затрагивал хозяйственные интересы отъездчика. Если даже и допустить, что в более древнее время возможны были отъезды с вотчинами, т. е. выведение из подчинения князю не только самого отъездчика, но и его вотчины, то уже с половины XIV в. такие явления по общему правилу не наблюдаются: вотчины оставались под властью того князя, в пределах территории которого находились. Вот в этих случаях бояре-отъездчики и могли испытывать неудовольствия со стороны князей, которых они покинули, если не на себе лично, то на принадлежащих им имуществах. Однако и против таких последствий отъезда практика выработала некоторые гарантии. В древнейших из сохранившихся междукняжеских договоров стоит взаимное обязательство сторон на отъехавших вольных слуг "нелюбья не держати" (СГГД. Ч. I. N 23, 27). Но уже в договоре Донского с тверским князем 1375 г. это обязательство выражено определеннее: "А кто бояръ и слугъ отьехалъ отъ насъ къ тобе, или отъ тобе къ намъ, а села ихъ въ нашей вотчинъ въ вел. княженьи, или въ твоей вотчинi, во Тфери, въ ты села намъ и тобъ не въступатися" (Там же. N 28). Этим гарантировалась неотъемлемость недвижимых имуществ отъездчиков. Но и при сохранении сел за отъездчиками можно было разорить эти села разными произвольными мерами, в особенности произвольным обложением данями. Поэтому указанная формула обязательства была заменена новою: князья взаимно обязывались: "хто иметь жити моихъ бояръ въ твоемъ уделъ и твоихъ бояръ въ моемъ уделъ и въ вел. княженьи, и техъ намъ блюсти какъ и своихъ, и дань взяти, какъ и на своихъ" (Там же. N 33, 37 и др.).
Из приведенных слов явствует, что боярин мог служить одному князю и жить в уделе другого. Значит, служба князю не налагала на боярина обязанности жить при княжеском дворе; он проживал в своем имении и являлся на службу только на время военных походов. Тут применялось правило, нередко повторяемое в договорах вел. князя с удельными, в силу которого "хто которому князю служитъ, где бы ни былъ (жилъ), польсти ему съ темъ княземъ (тому съ темъ княземъ и ходити), которому служитъ" (Там же. N 37, 43 - 45 и др.). Из этого правила существовало одно исключение, касающееся городской обороны: "а городная осада, где кто живеть, тому туто сести", т.е. осадную службу боярин отбывает по местонахождению своего имения, хотя бы под начальством не своего князя или его воеводы, а князя местного.
Таковы гарантии вольной службы. Ими не только обеспечивалась свобода отъезда вольного слуги, но и его землевладельческие интересы. Тип вольной службы сложился всецело в интересах вольного слуги, что было возможно лишь в пору слабости княжеской власти. Княжеским правительствам пришлось по необходимости санкционировать этот тип службы и с помощью вольных слуг приступить к трудному делу объединения или округления удельных территорий. Но, как правильно замечено, вольная служба являлась большим анахронизмом среди явлений удельного порядка северо-восточной Руси и противоречила стремлению князей "соединить личную службу вольных слуг с землевладением в уделе, закрепить первую последним". Право свободного отъезда не согласовалось и с другим условием тех же междукняжеских договоров, на основании которого "для князей и их бояр затруднялось приобретение земли в чужих уделах и запрещалось им держать там закладней и оброчников, т.е. запрещалось обывателям уезда входить в личную или имущественную зависимость от чужого князя или боярина" (Ключевский В.О. Боярская дума Древней Руси. 3-е изд. М., 1902. С. 94 - 95).
И московские князья должны были признать нормы свободных отношений между князем и его слугами. С одной стороны, эти нормы были выгодны и для князей, поскольку содействовали притоку служилых людей из других княжеств в Москву. Но с другой стороны, потеря каждого отъехавшего была не только невыгодна, но и опасна, так как каждый отъездчик, пользуясь выгодами землевладения в Московском княжестве, мог оказаться во враждебных к князю отношениях. Московские князья хорошо поняли это двойственное значение вольной службы и сумели, воспользовавшись ее выгодами, устранять по возможности ее невыгодные стороны. Они сравнительно рано начали борьбу со свободой отъезда. Но эта борьба ведется не путем отмены норм, гарантирующих вольную службу. Наоборот, во всех заключенных московским правительством с другими князьями договорах эти нормы категорично подтверждаются и в последний раз в последнем междукняжеском договоре, заключенном вел. кн. Василием Ивановичем с родным братом Юрием Ивановичем в 1531 г. (СГГД. Ч. I. N 160, 161). Но наряду с этим и вопреки клятвенному обязательству, московские князья настойчиво преследуют отъехавших, применяя к ним во всех возможных случаях различные карательные меры. В этой своей политике они могли бы опереться отнюдь не на право, которое нарушали, а на новые поучения и правила церкви, проповедовавшей начала неизменной верности своему князю. В списках "Закона Судного людям" князья могли прочесть статью "О беганьи", в которой изложено: "Аще людинъ отъ князя своего бегаеть къ иному князю, да ся тепеть добръ (да бьють его добре) и пакы выведуть". Русский автор "Поучения ко всем крестьянам" в списках XIV - XV вв. следующим образом наставляет княжеских слуг: "князю же земли вашея покаряйтеся, не рцете ему зла въ сердци своемь, и прiяйте ему головою своею и мечемь своимь, и всею мыслью своею и не възмогуть противитися инии князю вашему". Но к этому общему правилу автор прибавляет важную оговорку: "аще кто отъ своего князя ко иному князю отъедеть, а достойну честь приемля отъ него, то подобенъ есть Июде, иже любимъ Господомь ти умысли продати е ко княземъ жидовьскымъ... Да и вы, сынове мои милии, не мозите прияти чюжему князю, да не в тоже зло впадете" (РД. М., 1843. 4.2. С. 178; Буслаев Ф.И. Историческая хрестоматия церковнославянского и древнерусского языков. М., 1861. С. 477 - 479). Не эти, конечно, правила и поучения заставили московских князей преследовать отъездчиков, а насущный интерес. Но ссылки на эти авторитетные писания могли пригодиться в оправдание суровой политики эгоизма и насилия.
Для характеристики этой политики достаточно отметить несколько фактов. В 1373 г. умер последний московский тысяцкий Вельяминов. В следующем году побежал с Москвы в Тверь сын его с каким-то Некоматом Суражанином. Тверской князь послал их в Орду, откуда Некомат и вынес ему ярлык на великое княжение. Вследствие этого между Москвой и Тверью началась война, неудачная для Твери. В новой договорной грамоте стороны санкционируют обычную норму вольной службы, как это указано выше. Но московский князь выставил и изъятие из этого правила: "а что Ивановы села Васильевича и Некоматовы, а въ ты села тобе ся не въступати, а имъ не надобе, те села мне". Отсюда ясно, что недвижимости обоих отъездчиков были конфискованы, и эта произвольная мера получила санкцию в изъятие из общего правила. Этим, однако, дело не кончилось. В 1379 г. захвачен был в Серпухове возвращавшийся из Орды в Тверь Вельяминов, приведен в Москву и "мечемъ потять бысть на Кучкове поле у града у Москвы повеленiемъ вел. князя". А в 1383 г. казнен был и "некiй брехъ, именемь Некоматъ, за нъкую крамолу" (ПСРЛ. Т. XI. С. 45; Т. VIII. С. 49). Очевидно, в Москве считали этих отъездчиков особенно опасными, а потому и расправились с ними так круто.
Подобный же случай имел место при Василии Васильевиче Темном, в 1433 г., когда из Москвы отъехал ближний боярин Иван Дмитриевич Всеволожский. Это был выдающийся слуга, оказавший своему князю великие услуги в Орде "и великое княжеже ему у Махмета царя взя". Но вел. князь не сдержал обещания жениться на дочери Всеволожского, из-за чего и возникли неудовольствия. Отъехавший боярин приказался к галицкому кн. Юрию Дмитриевичу и подбил его предпринять поход на Москву. Счастье улыбнулось галицкому князю, который захватил Москву, но не мог в ней удержаться и добровольно уступил племяннику. В заключенном договоре опять повторены обычные правила о вольной службе, но вставлена и оговорка касательно сел "Ивановыхъ Дмитриевича", которые вел. князь "у него взялъ въ своей вине". Отнятием сел не удовлетворил вел. князь своего гнева: во время возникшей вскоре затем распри с галичским князем он захватил Всеволожского в плен и приказал его ослепить (ПСРЛ. СПб., 1901. Т. XII. С. 17 - 19; СПб., 1863. Т. XV. С. 290; СГГД. 4.1. N49, 50). При Василии Васильевиче Темном отъезды из Москвы особенно участились. В смутные годы его княжения, в 1433 и 1446 гг., на короткое время отъезжали от него почти все вольные слуги. Естественно, что этот князь относился к отъездчикам очень недружелюбно и не скрывал к ним своего презрения. "Сии смущают нас", говорил он о них и не стеснялся поступать с ними самым вероломным образом. В житии Мартиньяна Белозерского записан такой эпизод об этом князе. От него к тверскому князю отъехал некий боярин "отъ ближнихъ его советникъ". Этим отъездом московский князь был глубоко огорчен и желал возвратить отъездчика назад. Он обратился за содействием к преп. Мартиньяну, обещая того боярина "много паче перваго честна и богата сотворити". Преподобный убедил отъездчика вернуться, поручившись за верность княжеского слова. Но как только боярин возвратился, вел. князь "не удержа ярости гнъва на болярина того" и велел его заковать. Только энергическое вмешательство Мартиньяна и угроза отлучением от церкви заставили княза сложить опалу с вернувшегося отъездчика (ЛЗАК. СПб., 1861. Вып. 1. Матер. 6 - 7). Политика московских князей не осталась без подражания: другие князья так же наказывали отьездчиков. Из послания духовенства князю Дмитрию Шемяке 1447 г. видно, что этот князь вопреки докончальной грамоте, обеспечивающей вольную службу, наказывал отъездчиков конфискацией имущества. "И опослъ того вашего докончянiя и крестного целованья, который бояре и дети боярьстiе отъ тобе били челомъ брату твоему старейшему вел. князю служити, а села и домы ихъ въ твоей отчине; и ты черезъ то докончянье и черезъ крестное целованiе техъ еси бояръ и дtтей боярьскихъ пограбилъ, села ихъ и домы ихъ еси у нихъ поотъималъ, и животы и сестаткы всъ, и животину еси у нихъ поималъ" (АИ. СПб., 1841. Т. 1. С. 81). Брат Шемяки, Василий Косой, после смерти отца в 1434 г. удалился в Новгород, взяв с собой кн. Романа Переяславского. Последний недолго пожил у Косого и побежал от него обратно в Москву. Но Косой поймал своего слугу и за отъезд "повелъ отсещи руку и ногу, и умре". И Новгород усвоил ту же политику и наказывал за отъезд. Поэтому Иван III в 1478 г. выговорил в пользу новгородских бояр и детей боярских, которые приказались служить великому князю, "чтобы имъ не мстили никоторою хитростью" (ПСРЛ. СПб., 1851. Т. V. С. 28; Т VI С 218-СПб., 1856. Т. VII. С. 198).
Так упорным нарушением норм о вольной службе московские князья расчищали почву для создания новых отношений к служилым людям.
Но в разгар борьбы со свободой отъезда и с одновременными успехами объединения контингент вольных слуг московских князей стал заметно пополняться притоком новых элементов в лице служебных князей. Это были: то лишившиеся политической независимости владетельные князья Рюриковичи, чаще их потомки, то литовские выходцы из потомков Гедемина, то, наконец, татарские царевичи и мурзы. Одни из них, с присоединением их владений к московской территории сделавшись слугами московского князя, сохранили за собой свои вотчины с правами суда и управления и даже с правом выступать в походы со своим собственным войском под их личным предводительством. Другие били челом о принятии на службу с их вотчинами, которые включались в состав московской территории и возвращались прежним собственникам под условием службы. Третьи же приказывались в службу без всяких вотчин и обыкновенно получали за выезд вотчины или кормления. Но все они были вольные слуги и могли претендовать на применение к ним тех правил вольной службы, какие установлены были и для старинных бояр и вольных слуг. Однако по междукняжеским договорам эти нормы применялись к ним не в полном объеме. Впервые в договоре вел. князя Василия Васильевича с дядею Юрием Дмитриевичем 1428 г. о служебных князьях установлено такое правило: "А князей ти моихъ служебныхъ съ вотчиною собе въ службу не приимати; а который имутъ тобе служити, и имъ въ вотчину въ свою не въступатися". В следующих договорах к этому правилу прибавлено разъяснение: "а вотчины лишены" (СГГД. Ч. I. N 43, 49 и др. То же правило и в договорах Твери с Литвой 1427, 1449 и 1483 гг. - АЗР. СПб., 1846. Т. I. N 33, 51, 79). Смысл этого ограничения заключается не в том, чтобы наложить на служебных князей более строгое обязательство о верной службе, а единственно лишь в том, чтоб закрепить в составе московской территории богатые вотчины этих слуг. Косвенно это ограничение указывает на то, что и в ту пору считались возможными отъезды с вотчинами. Сам Иван III в широких размерах практиковал прием на службу литовских выезжих князей с их вотчинами: князей Воротынских, Тарусских, Одоевских, Мезецких, Вельских и пр., хотя в отношении к своим служебным князьям такого отъезда не допускал. К отъезду служебных князей он применил прежде всего ту политику, какая установилась до него к вольным слугам вообще, т. е. наказывал за отъезд. В 1479 г. вел. князь судил кн. И.В. Оболенского-Лыко, бывшего наместником в Великих Луках, по челобитью лучан о продаже и об обидах. По некоторым делам наместник был обвинен по суду, а по другим вел. князь "бессудно" велел ему заплатить, потакая лучанам. Обиженный такою несправедливостью, Оболенский отъехал от вел. князя к его брату Борису Васильевичу волоцкому. Вел. князь послал за отъездчиком своего боярина и "велълъ его поимати середь двора у кн. Бориса на Волоцъ". Но удельный князь не допустил такого самоуправства у себя на дворе и "отнял сильно" отъехавшего князя у великокняжеского посла. Тогда Иван III отправил к брату второго посла, требуя, чтобы Оболенский был выдан головою. Но Борис Васильевич его не выдал и объявил послу: "кому до него дело, ино на него судъ да неправа". Таково было правило междукняжеских соглашений. Но договорное право уже отжило свое время. Вел. князь поручил боровскому наместнику поймать отъездчика тайно, когда и где его наедет. У Оболенского было на Боровце село, и как только он туда приехал, то был схвачен и в оковах привезен в Москву. Борис Васильевич обратился к брату Андрею, жалуясь на вел. князя, "что какову силу чинить надъ ними, что неволно кому отъехати къ нимъ". Перечень разных неправд вел. князя Борис Васильевич заключает жалобой: "а нынъча и зде силу чинить, кто отъедетъ отъ него къ намъ и техъ безсудно емлетъ, уже ни за бояре почелъ братью свою; а духовные отца своего забылъ, какъ написалъ почему имъ жити, ни докончашя, что на чемъ кончали послъ отца своего". У Бориса Васильевича был действительно заключен с вел. князем в 1473 г. договор, повторяющий дословно как правило о вольной службе бояр, так и ограничение о непринятии на службу служебных князей с их вотчинами (ПСРЛ. Т. VI. С. 222; СГГД. Ч. I. N 97).