-- Значит, вы у него редко обедали?
-- Большая семья. У него жена, четыре дочери и два сына. Но стакан чаю он всегда предлагал, и к чаю тоже что-нибудь. Но я не поверился, потому что необходимо время...
-- Да, да, понимаю. Вы уже говорили. А пальто откуда?
Либович оглянулся, как будто я указывал на пальто, которое сзади него висит в воздухе.
-- Ваше, ваше пальто?
-- Вы материалист, -- ответил он, ничуть не сердясь. -- Как будто речь идет о пальто! Одним словом, я рассуждаю так: если я имею Бога в душе, то обряды...
-- Это пастор Мюллер дал вам пальто? -- перебил я.
-- С вами просто невозможно разговаривать на религиозные темы, -- с некоторой досадой ответил он, -- может быть, пастор Мюллер, может быть, нет. Что такое? Это же вполне естественно, что он принимает, так сказать, участие.
Либович ушел. С этих пор он избегал меня. Часто я издали видел его скромную фигуру в рыжем ватном пальто с пасторского плеча. Он спешил незаметно юркнуть мимо и, если было возможно, -- перейти на другую сторону. Он давно уже забросил все свои удивительные профессии и, видимо, чувствовал себя недурно на этом свете. По крайней мере, он явственно пополнел, носил свежее белье и бывал чисто выбрит. Зима, -- а она в этом году была суровая, -- давалась ему легко... Для бедного человека зима, что болезнь: один переносит ее легко, другой трудно. А иной совсем не переносит -- мир его праху, о неведомый бедняк!
Рыжее пасторское пальто уже изнашивалось; показалось холодное солнце над милым, заброшенным и сплетничающим городком нашим, падали с крыш сосульки, как бы срезанные теплом. Либович подошел ко мне.