"Как будто похороны", -- подумал Глинский.
Он отпер дверь в коридор, и в ту же минуту в конце его, там, где жил француз-скрипач, тоже щелкнула задвижка и тоже открылась дверь. Глинский не увидел, а скорее угадал свою жену. Она была страшно близка, вот здесь, у самого сердца, и еще ближе -- и в то же время дальше, чем любой незнакомый пассажир в швейцарском поезде. На ней была темно-синяя юбка, та, которую носила днем, а на плечи и грудь была накинута светло-голубая шелковая полупрозрачная шаль. Глинский вспомнил, как две недели назад покупали эту шаль, жена стояла, опустив длинные белые веки, было жарко, продавщица в чем-то уверяла по-французски. Как будто тогда, в магазине, было счастье, теперь оно лежало разбитое... В тени, бросаемой от бровей, Глинский угадал теперь большие испуганные, враждебные глаза, а под полупрозрачной шелковой тканью виднелись длинные, белые преступные руки.
Жена вытянула шею, как большое животное, к которому подкрался охотник. Глинский угадывал ее мысли: она еще не узнала мужа, думает -- посторонний, смотрит на двери, мысленно считает, чуть-чуть дрогнула глазами: пытается рассмотреть номер -- девятый ли? Узнала, вытянула голову, поправила шелковую шаль...
Так они стояли в разных концах коридора, глядя друг на друга. Вдруг внизу, в пустой столовой прокуковала кукушка. Глинский почувствовал сильную боль у сердца, как будто зуб заныл.
-- Падаю, -- сказал он и прислонился затылком к косяку, -- вот падаю.
Но он не упал; трудно было открыть глаза и перевести дыхание, как будто на грудь повалили большую тяжесть. Он поднял кулак и погрозил в дальний угол коридора. С ужасом сквозь ресницы верхних век увидел, как бы в тумане, что жена откровенно и гордо усмехнулась. Да, она совсем не испугалась. Рука со сжатым кулаком опустилась. Она улыбнулась. Сделалось очень страшно. Рука очень ослабела.
Почти в забытье, он ушел в свой номер и, когда поворачивался спиной, подумал, что она теперь презрительно смотрит на него, насмехается, по-французски расскажет тому -- с крепкими холеными белыми зубами. Он сел на неубранную кровать и начал стонать немного нарочно, как бы злобно себя забавляя. Но было, действительно больно и жгло горло. На глаза попался графин с водой; хотя стакан стоял тут же, Глинский стал пить прямо из графина; это он впоследствии вспоминал каждый раз с внутренним содроганием; как будто в том, что он пил не из стакана, а прямо из горлышка граненого графина, было самое страшное.
Он поднял голову и увидел, что за окнами уже светлеет. Белесоватый робкий свет утра смешивался с электрическим. Он укладывал вещи, быстро и небрежно бросая их в чемодан. Нащупал паспорт и бумажник. Не докончив укладывать, спустился вниз. На лестнице уже стояла кокетливая горничная, совершенно такая же, как вчера. Глинский спросил, можно ли получить кофе и счет.
-- Господа уезжают? -- сочла нужным вежливо и немного грустно удивиться горничная.
-- Нет, только я. Мадам остается.