II.
От горного воздуха, правильной, сытой и беззаботной жизни, легкой усталости и выпитой на ночь кружки пива Глинский спал крепко и сочно. Когда ложился в постель, громко ахал и говорил:
-- А теперь, извините, заснем.
И быстро засыпал, слегка похрапывая. Ночью не просыпался и случалось, что утром он находил себя в той же позе, в какой, блаженно и сыто ахнув, уснул накануне.
В эту ночь ему снилась незнакомая квартира с огромными окнами. В квартире что-то случилось: убит кто-то или очень болен. Ждут важного злого человека, который, вероятно, причинит зло и ему, Глинскому. Хорошо бы, пока человека нет, убежать из квартиры; но странно, что в ней нет двери. Глинский идет вдоль стен, толкает каких-то людей, осматривает, его охватывает страх. Дверей все нет. Он поднимает голову, смотрит вверх и не видит потолка. Похоже, что вся квартира перестроена из какой-то старой церкви. Очень возможно, что убитого или заболевшего будут отпевать. Глинский и наяву не любил панихид, а во сне его теперь охватывает необъяснимый детский страх перед мертвецами. "Лучше проснусь", -- думает он тяжело, как сквозь тучу, и не может. Он кричит, слышит свой крик, но не в состоянии ни остановить его, ни проснуться. Страх все увеличивается, сильно колотится сердце, пропадает церковь и люди. Он проснулся.
Глинский проснулся и сел на кровати. Темно. Сразу, даже не взглянув, он понял, что жены в комнате нет, и что случилось непоправимое. Он зажег свет. Пузырек одеколона стоял на ночном столике, и возле лежала маленькая сухонькая пробка.
"Значит торопилась", -- подумал Глинский. Вдруг рассмеялся злобно-хамски, как смеется конюх, когда его барыня падает с лошади и разбивает белые, нежные ноги.
"Дрянь, дрянь, дрянь!"
Он наскоро оделся. За тысячи верст от родины, от русского языка, от знакомого ресторана с оркестром, где он подавал управляющему руку, удар казался страшным, предательским, особенно злобным. Он дрожал. Желтый, не в пору выпущенный из темниц свет электричества теперь, ночью, когда все мирно спали, за окном торжественно громоздились горы, торжественно сияли крупные звезды, -- был зловещим, словно кто-то тяжело заболел. Глухо припомнился только что приснившийся сон, как смутный отзвук... Будто кто-то заранее уже знал все и неосторожно проговорился этим сном. Хотелось кричать, схватить что-нибудь и ударить изо всех сил.
Он машинально причесался; волосы с левой стороны у уха не слушались гребня и торчали, болезненно возбуждая кожу.