-- Танцевать! -- крикнула Шумская. -- Я буду танцевать только с вами, -- шепнула она Хорошеву.
Я это слышал, и слышал далее, как Хорошев, опустив голову, замялся и пробормотал, краснея:
-- Простите... Я не могу... не могу танцевать.
Тут я не вытерпел. Вскочил с места и два раза обойдя рояль (после ужина с тостами, казалось, что это кратчайшая дорога), приблизился к нему и ехидно отрезал:
-- Конечно, не может танцевать. Человек, который берет напрокат ради тщеславия...
Я был взбешен, и хотел сказать, что стыдно порядочному молодому человеку хорошей фамилии брать у черта напрокат его милости; что отвратительно, продав свою душу дьяволу, домогаться руки очаровательной христианской девушки. Хорошев схватил меня за руку и, утащив в угол, шепнул:
-- Ради Бога! Умоляю тебя. Ты меня убьешь! Ради Бога!
Этот чернокнижник еще осмеливался произносить имя Божие!
Я улучил момент и сказал хозяину, что следует немедленно дать знать полиции или духовной консистории.
-- Бедная Елена Шумская, -- объяснял я ему. – Бедный статский советник Шумский! Растил, холил дочку -- и для чего? Чтобы выдать за человека, который продал черту свою душу!