Хорошева решено было задержать во что бы то ни стало. Под видом фанта у него отняли часы, и для верности Месопотамский спрятал их в банку вишневого варенья. Часы переставили во всем доме и они били двадцать минут третьего вместо шести.
Утро занялось как-то неожиданно; посветлели окна, побледнели все лица, Хорошев в миг заволновался.
-- Мне пора домой, -- говорил он, пробуя улыбнуться.
Его удерживали.
-- Теперь, верно, восьмой час, -- объявил Хорошев, копаясь ложкой в вишневой банке.
Он вырвался, поцеловал руку Шумской, сделал общий поклон и бросился к дверям. Ах! Они были заперты на ключ!
Он увидал мое злорадно-улыбающееся лицо и понял, что попал в ловушку. Бледный, не говоря ни слова, он сел. Что-то неслышно, как дуновение ветра иного мира, пронеслось в комнате. Почему-то сразу погасло электричество. Жалобно дрогнула басовая струна рояля.
Хорошев заметался из угла в угол, натыкаясь на стулья, спотыкаясь на гладком полу и бормоча что-то непонятное. Глаза его горели, предчувствуя беду.
И я подумал тогда, что где-то -- Бог знает где, под землей или под водой -- тщетно ждет черт своего нового слугу и скрежещет зубами, и сердито бьет копытом... А он, этот чертов слуга, мечется в отчаянии по комнате, бессильный отозваться на зов страшного хозяина.
Вдруг внизу что-то застучало, хлопнуло и смолкло.