Восемь дней подряд лил дождь, а когда окончился, нам, дачникам, подали счета -- длинные листочки бумаги, на которых расписывается осень.
Вечером я ее ждал: нет. Я укладывался и слушал -- не придет ли? Не пришла. До самого рассвета гудели море и лес. Они все гудели, от этого делалось холоднее.
На моем столе горела свеча, и в пламени ее скрючился, страдая тоской, фитиль. Я тушил ее и зажигал. Под босой ногой скрипели доски. Страшное одиночество со стиснутыми зубами положило мне на грудь руку.
Заснул и снилось счастье. Такое простое, такое далекое. Снился сеновал и мои прежние двадцать три года, сквозь щели крыши светит деревенская луна волшебными четырехугольными кусочками. Больше ничего. Ах, Боже мой...
* * *
Уехал. Все позади. Было ли? Вот рисунок обоев перед глазами. Жена удачно провезла из-за границы контрабандой перчатки и кружева. В кармане осеннего пальто нашлись две копейки с прошлой весны. Стало грустно. Продают газеты.
А вечером -- ночью -- жена удивленно глядит на меня. Она опускает веки -- как похожа на свою покойную мать!
Мы друзья, мы прожили вместе ряд лет. Мое тело как будто часть ее -- так ей кажется. Она удивленно глядит на меня, на мою растерянную, беспомощную улыбку, наклоняется ко мне в сорочке, и голые, худые руки обнимают меня. Она прижимается к моим волосам, и мы оба тихо раскачиваемся в белом, как жрецы на празднике, который отменен... навсегда отменен. Так мы сидели на краю нашей кровати.
Вдруг я чувствую, как катится по моему лбу слеза острая, как лезвие сабли, и задевает мое ухо.
Теперь я понимаю, кто приходил ко мне.