-- Кто ты такая -- я не знаю. Чужая. Но так странно и бесшумно ты подошла к моему сердцу. У нас обоих обручальные кольца на руке, и где-то сзади жизнь, которая ждет нас, как привычное платье. Мы войдем в нее снова, и никому не скажем о нашей встрече.
Она:
-- Умирает лето, уходит молодость. Можно ли было думать, что двадцать лет назад придвинется вот эта минута, и мы будем сидеть здесь в северную ночь августа, глядеть и вспоминать, что двадцать лет назад об этом не думали. Казалось: двадцать лет, -- ах, это бесконечно, это огромный промежуток времени -- а вот...
Я ее провожаю. Поздно. Она устала. Ее движения опали, и веки полуопущены. Она прекрасна.
Я говорю ей:
-- Вы прекрасны.
-- Приду, -- отвечает она по-русски.
У забора в саду одна запоздавшая тень. Голова окутана. Холодно. С моря, как туман, несет тоскою.
Я возвращаюсь. В стойлах бьет ночным копытом лошадь. Скрипит что-то: дерево или птица? Или плачет Маша, дочь портного -- ее покинул принц.
Знакомые мне говорят: осень. Да. Между деревьями протянулись тонкие, как лезвие сабли, паутины. Играют шарманки. Иногда слышишь две-три мелодии разом. В фруктовых садах около двух часов дня -- самый жаркий момент -- начинают срываться яблоки одно за другим: та-та-трата. По шоссе, уже непыльному, тянутся возы с мебелью, и на них важно покачивается, как барин, платяной шкаф. Трава придавлена, а ведь никто по ней не ходил.