-- И все-таки -- все-таки -- вы спасете только себя и свою гордость, а не других. Таков уж ваш удел. Не место вам тут среди нас, грешников, милая моя барышня... Уходите, уходите!
Слязкин постучал о тротуар тростью. Он был как тихопомешанный, мало жестикулировал, не возвышал голоса и словно вглядывался в то, чего никто не мог видеть.
-- Где я был сейчас и что делал -- я не скажу, -- продолжал он в истинно-пророческой задумчивости. -- Но там я прочел свою судьбу. Кто узнал свой путь, видит и чужой. Я убил себя, чтобы воскреснуть.
-- Можно мне к вам приходить, Михаил Иосифович? -- сказала девушка.
Его лицо страдальчески исказилось.
-- Нет. Простите меня -- нет! Для меня было бы величайшей радостью встречаться с вами и говорить вам, Елена. Но я не хочу, чтобы вы увидели меня в часы моего позора. Я боюсь -- вы не простите мне этого, не сможете этого сделать в вашем белом платье невесты небесной. Мы, грешники, бродим длинными путями и прячась слизываем языком гной наших ран. Мы, грешники против Духа Святого, не боимся отдыхать в тени осины, ветви которой дорожат в лихорадке ужаса. Зачем мы вам? Отвернитесь от нас.
-- Я все же приду, -- усмехнувшись своей болезненной улыбкой, ответила девушка.
Внезапно лицо Слязкина сделалось неприятно враждебным; рот искривился в плохо сдерживаемой злобе. Он ответил, как бы издеваясь:
-- Невозможно одновременно идти двумя путями, моя барышня. И не для чего из любопытства глядеть на путь других: как де вы там шагаете? Я не скажу, что ваше белое платье чище моих окровавленных лохмотьев, -- продолжал он, все более злясь. -- Вы идете короткой дорогой прямешенько в главный кабинет истины, а я -- длинной и окольной, по черной лестнице. Но мы посмотрим кто дойдет скорее. Я только жду знака... Мы посмотрим...
Он был похож на разгневанного пророка, который в своем странствовании встретил другого, проповедующего иное... Колымова спокойно ответила: