-- Раздавили? -- шепнула она едва слышно. -- Домой... мне нехорошо.
-- Пошел домой, мерзавец, -- сквозь зубы приказал Щетинин Виталию, который ни разу не оглянулся и сыто, плотно сидел на козлах.
Необычное волнение, как предчувствие, охватило Александра Александровича. Белое лицо актрисы с длинными веками и черной другой ресниц словно непрерывно говорило ему нежные, интимные слова; оно как будто пело... Экипаж мчался, ловко минуя углы, и в диком беге среди дневных улиц было что-то преступное.
-- Моя... дорогая, -- шепнул он ей в полураскрытые губы.
-- Да, -- отозвалась она, и ее лицо, не дрогнув ни одним мускулом, внутренне улыбнулось в неуловимой ласке, страхе и любви.
На мгновение нахлынул прежний душный запах черемухи, но тотчас исчез, улегшись плоской волной где-то на самом дне мозга. Щетинин удивился, когда коляска остановилась.
Он почти вынес актрису, обняв ее, словно оберегал принцессу.
-- Кровь... -- сказала дрогнув актриса и глазами указала на лакированные спицы, косо забрызганные свежей кровью.
Офицер взглянул, и ноздри его раздулись. Он сделал незаметный знак Виталию, и тот, не показав виду, что понял, тронул лошадей и понесся от подъезда...
На резкий звонок выбежала перепуганная горничная.