Горничная в белом переднике с белой крахмальной наколкой на волосах внесла чашку супа. Офицер недолюбливал ее, покосился и сухо произнес:
-- Не буду обедать. Я прилягу.
Горничная начала убирать и загремела тарелками. Щетинин, намеренно раздражая себя, надменно заметил:
-- Не стучите. Уходите.
Он прошел в спальню, снял мундир, прилег на диван и тотчас же заснул.
Вдруг что-то случилось, и во сне ему сделалось страшно за себя. От мысли, что необходимо проснуться и принять то, что произошло, становилось еще страшнее. Поэтому он старался оттянуть пробуждение и продолжал спать. Два голоса, мирно обсуждая что-то, говорили в его голове. Говорили они несомненно по-русски -- это было слышно по течению фраз -- и громко, не стесняясь тем, что могут его разбудить -- что было невежливо, -- но в то же время невозможно было разобрать ни одного слова. И все-таки Щетинин во сне понял, что беседа идет о нем, Александре Александровиче, который де сошел с ума и которого надо отправить в сумасшедший дом. Вылечится ли он там -- неизвестно, но во всяком случае его теперешняя жизнь окончилась и начнется совершенно другая на долгий ряд лет... Надо проститься со службой, мундиром, каретой, Надеждой Михайловной, лошадьми, и со всеми привычками, которые, казалось, вросли в него... Голоса, говорившие на непонятном русском языке, не издевались над ним и не жалели, а просто и деловито обсуждали случившееся. По-видимому, это были посторонние и даже незнакомые люди, иначе, хотя бы из вежливости, притворились бы огорченными. "Вероятно врачи", -- догадался Щетинин и сказал им как можно более хладнокровно:
-- Я, господа, совершенно здоров, и только немного возбужден оттого, что у меня... что я переживаю исключительно счастливое время.
Но, чтобы они не подумали про болгарский переворот, он развязно усмехаясь, добавил:
-- Понятно -- женщина. Cherchez la femme... Вы понимаете, господа, что я не могу сообщить подробностей.
Тут он вспомнил про черный флаг, который неосторожно подняли над воротами и который, таким образом, выдает его головой. Голоса продолжали говорить, как будто и не слышали его. Он покраснел от досады. "Надо убрать флаг -- подумал он, хитря, -- и порвать письмо Нади. Никаких улик".