В каменном сне текли минуты, и каждая из них до краев была насыщена глубоким ощущением жизни. Мерные удары сердца выковывали их одну за другой, одну за другой...
В неподвижном воздухе относимые назад ветром движения, развевались коричневые, лиловые и темно-синие вуали женщин, проезжавших по железному воздушному мосту.
Субботин продолжал думать о своем великом загадочном будущем; оно начиналось так: "Да", сказала она, не поднимая глаз...
IV.
Субботин говорил ей:
-- Хорошо, что их заперли в особые кварталы, на окраину города, как в клетку. Пусть они оставят меня в покое. Я не хочу о них думать.
-- Почему дрожит голос, когда вы так говорите? -- ответила Колымова.
-- Разве? Вам кажется. Я серьезно думаю, что это существа другой породы. Быть может, и не другой, но... Словом, о них не надо думать. Утром сквозь сон я слышу как их зовут гудки фабрик, словно покрикивают. Не достает, чего доброго, чтобы надсмотрщики длинными бичами подгоняли их: "Живо! Живо!" Так, впрочем, и делают в Африке, в Южной Америке.
Колымова не смотрела на него. Они шли, минуя улицы, не замечая городской суеты. Его сердце билось, он бледнел и с трудом дышал, потому, что перехватывало горло.
-- Пойдем в городской сад, посмотрим не осталось ли чего? -- предложил Субботин.