Липшиц даже немного побледнел; вероятно, Субботин высказал ему то, в чем он боялся сознаться самому себе.
-- Так что не верите? -- растерянно проговорил он, чтобы что-нибудь сказать и жалко улыбнулся. -- Напрасно... да-с...
-- Я думаю, что, в сущности, вам все безразлично. Нет, Слязкин гораздо богаче вас, Липшиц.
-- Напрасно-с, -- растерянно и бессмысленно повторял тот, не спуская глаз с Субботина и пытаясь иронически улыбнуться.
-- Обновится ли человечество, нет ли -- для вас это вроде шахматной задачи, не более. Мне представляется, что вы стары, очень стары, ваша усмешечка еще старше вас. Вы сами себе не верите.
На одну секунду, не более, Субботин увидел, что усмешка, впившаяся в углы глаз и губ Липшица, вдруг исчезла. Глаза блеснули холодом, и лицо сделалось неподвижным и страшным.
-- А я... я без веры сделаю, -- произнес Липшиц, уже не пытаясь ничего скрывать.
-- Оставьте меня, -- сказал он. -- Оставьте меня сию минуту! Ступайте.
Субботин пошел, не оглядываясь. Сзади себя он слышал шаги, как будто его пытались нагнать. Нилу было страшно, нелепые мысли пришли в голову. Он чувствовал, что нажил себе непримиримого врага. Субботин успокоился, когда шаги сзади замолкли. Был одиннадцатый час утра.
Дома он застал письмо: писала Женя неровным, беспомощно-неровным почерком. Он прочел: