Совершенно незаметно умерла проститутка. Ее мутный взгляд уж ничего не видел; она смотрела внутрь себя. Доктор указательным пальцем надвинул веки и придержал, словно в электрический звонок позвонил. Потом он натянул одеяло, и оно сразу сделалось неживым. Колымова поцеловала Женю в мертвый лоб, опустилась на колени и начала молиться. Тогда неожиданно начал говорить рябой человек с цыганским лицом.
Никто не понял того, что он говорил, так как, забывшись, рябой человек произнес свою негодующую, горькую и умную речь на совершенно чужом языке, вероятно, на цыганском. И все же все поняли -- даже незнакомый доктор. Он говорил только об одном: люди пользовались его дочерью, пока не убили... пользовались пока не убили... Из всего пережитого Нил ярче всего запомнил безумную речь цыгана над трупом дочери-проститутки.
Колымова вышла раньше него. Нил нагнал ее на улице. Он увидел ее издали в светлом платье и почувствовал, что она ждет. Нил подошел, и она со странной, слабой улыбкой повернулась к нему. Субботин вспомнил свой сон: она в светлом платье, обернувшись, улыбается ему...
Он вздрогнул, озаренный предчувствием счастья.
-- Нам нужно поговорить, -- сказал Субботин.
Колымова ответила:
-- Да.
Он взглянул; она была так близко -- бледная, измученная, возбуждающая беспокойную жалость. Руки были прижаты к телу, и локти углом выступали назад.
-- Не теперь, -- помолчав произнесла девушка.
-- Когда? -- спросил Субботин.