Когда окончила, казалось, что она говорила очень долго, рассказала все: свою жизнь и страдания и добровольную скорую смерть.
Нил нежно взял ее руку, похудевшую в несколько часов.
Опять сказала больная, но уже шепотом:
-- Полковник... написал мне... но я не... не... -- она не могла докончить и глазами, и всем измученным лицом выразила отрицание.
Нил не смотрел на Колымову, но все время чувствовал -- она рядом с ним. Неподвижный длинный взгляд умирающей как бы связывал их вместе. Никогда он не был ближе к Колымовой, чем в эти минуты.
Они не знали, что прошли уже часы. Неожиданно к комнату вошел пожилой высокий человек с цыганским рябым лицом и растрепанными курчавыми волосами; человек был плохо и грязно одет. Впоследствии Нил узнал, что полиция, наведя справки на квартире Жени, известила о случившемся ее отца. Человек с голодным цыганским лицом не посмотрел на дочь и неподвижно уставился в окно, терпеливо и упрямо ожидая смерти Жени.
Больная медленно перевела свой могильный взгляд на вошедшего.
-- Па-па, -- произнес слабеющий рот.
Человек глядел в окно.
Тогда Женя начала умирать. Тихо угасали огромные глаза, невидимая пленка накрывала их. Вошел доктор -- не Верстов, а другой, незнакомый, -- повозился с шприцем и стал в головах, скрестив руки. Никто не разговаривал.