-- Я уезжаю в Ярославль, -- сказала она хозяйке.
-- Зачем в Ярославль?
-- Так.
-- Надолго?
-- Да. До осени, -- ответила Колымова.
Она быстро собралась и уехала. Всю ночь простояла у открытого окна вагона. Ветер, как живой, ласкал ее. Светила ясная, нежная, безгрешная луна. Весь мир был погружен в прекрасный зыбкий сон. Стучали колеса, в их стуке было что-то лунное. "О, Боже, -- шептала девушка, -- пройдут миллионы лет, и так же будет светить луна, и так же нестись ветер, о, Боже". Она молилась без слов и плакала без слез. Лиловая дрема нависла над всей вселенной, и сквозь нее медленно проносился сонный бормочущий поезд. "О, Боже, я счастлива, я плачу. Помоги мне. Боже" -- шептала девушка. Поезд останавливался, и свистели сумасшедшие соловьи: так на каждой станции. Представлялось, что один и тот же соловей гнался за паровозом с самой Твери и громко свистел на станциях, отдыхая вместе с поездом. Казалось также, что во время движения он сидел на крыше, и его голоса не слышно за сонным железным бормотаньем...
Сколько времени стоял лиловый сон! Не вспомнить... В вагоне все спали; люди на маленьких станциях казались призраками, носили что-то, говорили иными, не дневными голосами. Потом опять мерно стучали кувыркаясь колеса, земля и небо сливались черными пятнами шел лес. Вот показалось озеро; мертвая вода лежала, отяжелев от колдовства. Луна стояла в ней счастливым плоским кругом, светя так, как не светит ничто на земле. Живой ветер -- призрак дневного -- ласкал ее лицо и трогал лунными крыльями глаза. "Я счастлива, я умру", -- говорила себе девушка.
В Ярославле она никого не знала. Под высоким берегом протекала величественная Волга, по вечерам из дальнего монастыря доносился колокольный звон, мерный и монотонный, как биение упрямого долговечного сердца.
Прошла неделя. Молодой парень, сын хозяина, у которого поселилась Колымова, вечером спросил ее:
-- Вы не из раскольниц?