-- Поедем завтра к доктору. Какой у вас здесь знаменитый? -- обратилась она свысока к хозяйке. -- Впрочем, узнаю в гостинице. Пусть доктор посмотрит тебя.
-- Я здорова, -- не поднимая глаз, красная от обиды, ответила дочь.
-- Тут ничего такого нет. Болезнь, как всякая другая. Теперь, говорят, хорошо лечат гипнотизмом. Может быть, ты сошла с ума, только не знаешь про то, а он тебя вылечить. Я знала одного -- как его? -- тоже гипнотизмом лечил, еврей. Булавку отыскивал. Поедем. Я буду спокойна.
Дочь встала и пошла к выходу.
-- Ну вот подите! -- сказала со вздохом генеральша. -- Сиди, сиди. Не буду. Только уж, если окончательно сойдешь с ума, пеняй на себя. Вот она свидетель.
На другой день вечером генеральша уезжала заграницу; дочь провожала ее. За генеральшей бегали два носильщика, носили узлы, пакеты, свертки, картонки. У нее самой; была в руках большая картонка с шляпой которую она никому не доверяла. Генеральша громко кричала и беспокоила всех, кого могла. Прозвучал звонок. Стоя на площадке спального вагона, она перекрестила дочь и протянула ей руку в белой, уже грязной перчатке.
Елена Дмитриевна, подняв на нее глубокие черные глаза, тихо, как бы вскользь, заметила:
-- Я тебя ненавижу, мама.
От неожиданности генеральша выронила свою драгоценную картонку, и какой-то господин, подхватив, ловко швырнул ее в окно уже тронувшегося поезда.
Вид двигающихся вагонов, суета и низкие строения за вокзалом вызвали в девушке странные желания. Ее потянуло уехать куда-нибудь. Чудился город, лежащий на высоком берегу Волги; хотелось увидеть ровные пространства -- безотчетно печальные, немые, одинокие. Она затосковала по колокольному звону, который под вечер доносится за пять верст из едва видимого монастыря. Такой звон она слышала в детстве; ей казалось, что она оживет при нем.