-- Видно, ехать, -- с тоской сказал себе приват-доцент.
Ему хотелось остаться где-нибудь поблизости, но он так горячо и искренно рассказывал всем о Палестине, что нельзя было не ехать. Слязкин представил, себе, что его ждут отели, вагоны, пересадки, вереницы пустых чужих лиц, а главное, расходы и рассердился на себя.
-- Тянут его за язык, извините меня! -- сказал он себе с деликатным укором, потому что в глаза никогда не кричал на людей, которых знал.
Он еще подождал, но лето не проходило, и приват-доцент взял заграничный паспорт. Если бы кому-нибудь, кроме таможенного чиновника, удалось заглянуть в его рыжий облезлый чемодан, то он, без сомнения, подивился его содержимому, а особенно тому, в каком порядке были уложены вещи: рядом со старым еврейским молитвенником лежало евангелие на древнеславянском языке с золотым обрезом и в новеньком переплете; тут же зубная щетка и мыло, портрет Колымовой в дешевой рамке, чековая книжка и деловые бумаги, карта Палестины, Ренан на французском, несколько писем Кирилла Гаврииловича, бритва, путеводитель по Швейцарии и "талес" покойного отца, пахнувший райским яблоком так сильно, что рядом лежащие носки, ночные сорочки и другое необходимое белье пропиталось этим нежным запахом востока. Но в этом кажущемся беспорядке, если вдуматься, был особый порядок, чего, конечно, не понял таможенный чиновник!..
Раз решившись поехать в Палестину и потратившись, Михаил Иосифович внутренне использовал новое положение вещей и искренно начал чувствовать себя довольным; он говорил о Палестине с такой убедительностью и энтузиазмом, что многих заразил своей верой...
Не доезжая границы, Слязкин решил провести субботний день в городе, где родился и где протекло его серое незавидное детство. Там жили его родственники: брат портной, старшая сестра с кучей детей, двоюродные братья... Он остановился у брата. Субботний стол был сервирован с убогой чистотой, которая тронула Слязкина до слез. Знаменитого брата из столицы усадили на почетное место, собрались все родственники, человек двадцать, и слушали его. Мирно горели субботние свечи в старых серебряных подсвечниках, которые были старше самого старшего за столом. Рыба была такого же вкуса, как двадцать, тридцать и сорок лет тому назад. Казалось, не было этих длинных страшных грешных сорока лет, время потекло назад, на землю сошла святая суббота, и сейчас в двери войдет отец.
-- Как жаль, что с нами нет Яшевского, -- проговорил Михаил Иосифовичу и его голубые глаза блеснули волнением. -- Он сказал бы нам.
-- Что сказал? -- спросила сестра. -- Возьми еще кусок.
Сердце Слязкина заныло меланхолической болью, он оглянул длинный стол с родственниками и ответил.
-- Что сказал? А! Он сказал бы нам о святой субботе, которая сжимает клещами сердце как... как предчувствие духа Божьего. Он сказал бы нам об этой скромной белоснежной скатерти, которая есть символ Его чистых одежд... Друзья мои, -- продолжал Слязкин и судорога перехватила его горло. -- Дорогие друзья мои! Мне представляется ... ммэ... мне так представляется, что мы сидим на брачном пиру... Und da ist die Braut, um die wir tanzen... Я как будто праздную с вами... праздник Пасхи, первый праздник свободы... свободы... и Бог вокруг нас бродит на цыпочках.