Он умилился, заплакав в ожидании тех слез которые вызовет его речь. Но все были спокойны и никто не плакал.
Сестра, помолчав из деликатности, сказала:
-- Почему же ты не берешь еще? Кто этот господин Яв... Яш... как?
Слязкин искал по всем карманам носовой платок, попутно выгружая из них всякую дрянь, и не найдя, высморкался в белоснежную субботнюю салфетку, чему, впрочем, никто не удивился.
На другой день задолго до того, как показались звезды, он уехал. Его проводила на вокзал одна только двоюродная сестра; он едва смотрел на нее, почему-то решив, что она нечестная. Подоспел поезд: Слязкин подставил ей свою бритую щеку, вскочил в вагон и не показывался в окне, пока не услышал свистка.
Рядом с ним сидел студент; Михаил Иосифович сказал ему:
-- Я еду в Палестину, потому что только там возможно возрождение из мертвых. Вчера я провел чудеснейший вечер в моей жизни. Я буквально ожил. Это было как бы подготовкой к моей Палестине, и Бог бродил вокруг на цыпочках.
Через пять минут он говорил:
-- Что может быть ужаснее родственников? Меня чуть не обобрали. После моей смерти вы получите все, пожалуйста; но сейчас позвольте мне видеть свет и людей. Я думал навестить моего покойного отца... на нашем чудесном кладбище... и посмотреть те улицы, где когда-то в детстве мне был дан предостерегающий знак... Какой знак! А! Но я принужден был бежать без оглядки... ohne mich umzuschauen! Скажите, пожалуйста, кто выдумал родственников? -- спросил он, недоуменно разведя руками и стукнув ногами.
-- Я думаю, Дарвин, -- ответил студент, посмеиваясь и удивляясь странному пассажиру.