-- Поехали! -- оскалив зубы, негромко проговорил офицер. -- Если кого раздавишь -- не трусь. Грех пополам. Понял?
Лошади, нервно потоптавшись, словно танцуя на месте, прижали уши, подхватили коляску, и она сделалась легкой, как плетенная корзина.
Неподвижный осенний воздух, разлившийся, словно глубокое озеро грусти, вдруг рванулся, побежал на встречу, ударяя тупыми взмахами по лицу и по прищуренным глазам. У Надежды Михайловны раздувались ноздри; изогнув кисть тонкой, насквозь процелованной руки, она придерживала свою шляпу. Конец коричневой шали развевался сзади по ветру.
Щетинин искоса посмотрел на нее. Бледная, в измененной прическе, с прищуренными глазами и раздувшимися ноздрями, она показалась ему незнакомой.
-- Закрой глаза, -- сказал он ей отрывисто.
Она не удивилась внезапному "ты" и продолжала улыбаться, отдаваясь эластичным толчкам коляски.
-- Я тебя люблю, -- однотонно продолжал офицер. -- Нет, не то слово. Сейчас ты не похожа на себя. Не знаю кто ты. Не хочу имени. Женщину надо любить молча. Или только покрикивать на нее сквозь зубы: Встань. Повернись. Сядь.
-- Как на лошадь, да?
-- Не смей смеяться, -- повелительно произнес офицер. Она взглянула озадаченная и испуганная, как горничная, на которую прикрикнули.
-- Теперь нельзя смеяться, -- смягчил он, кривя лицо в улыбку.