-- Да, как на любимую лошадь. Жене надо сделать детей, но любить нельзя, потому что уважаешь ее. А любимой, желанной -- ей говоришь просто: ты. Ни одна женщина мне не нравилась, как ты. Хочу твоих рук, твоих губ, слышишь?
-- Да, -- прошептала актриса, не открывая глаз. Ветер движения бил по лицу и под опущенными веками жаром горели глаза, как при простуде.
-- Ты не смеешь глядеть на других мужчин, -- негромко продолжал офицер, рассматривая спину кучера. -- Ты моего типа. Понимаешь, о чем я говорю?
-- Да, -- сказала актриса, словно глубоко вздохнула.
-- Таких, как ты, для меня на всем свете существует несколько -- пять-шесть. Двух я уж встретил, ты -- третья. Еще одна, быть может, сидит в Одессе в публичном доме, другая на Кавказе продает ковры, третья -- немка, не знаю, -- все равно. Если встречу, то сразу узнаю. Разве ты не узнала меня?
Актриса молчала. Щемящая грусть охватила ее и сжала сердце. Ей хотелось заплакать.
-- Ведь узнала, -- сжав зубы продолжал офицер. -- Не надо теперь лгать.
Она вспомнила всех мужчин, которые были с нею, обнимали, упрекали и молились на нее. Они прошли, как случайные соседи по вагону трамвая. Слезы выкатились из-под длинных опущенных век.
-- Эй, б'рьгись, -- крикнул Пугачев и направил коляску, так, чтобы наехать на женщину в платке. Та заметалась по улице и выскочила на тротуар.
Щетинин продолжал: