-- Но мне нет дела до других, -- возражал он себе. -- Ни до кого, кроме Сергея... Я совсем забыл его.
С четкой ясностью вспомнил он лицо брата; вспоминался тихий свет лампы из-под большого зеленого колпака, вечерняя комната, складки белых штор, спущенных на окна.
Жизнь для других представлялась холодной улицей, где фонари сливаются в ряд тускло блестящих точек; жизнь для себя походила на уютную комнату при вечерней лампе.
-- Никуда не уйду, -- сказал себе Нил. -- Через месяц забуду Колымову. Бог с ней! С кем не бывало?
Субботин вышел на широкую улицу. Здесь было шумно, светло, проходило много молодых женщин, в которых не трудно было узнать проституток. Нил старался не глядеть на них. Чаще попадались освещенные подъезды трактиров, гостиниц, ресторанов. Фонари светили ярче и веселее. В освещенных витринах были разложены заманчивые товары. Но и люди и предметы в этой местности как будто подражали тому, что есть у богатых.
-- Второй сорт, -- без насмешки подумал Нил.
Он почувствовал себя виноватым перед вторым сортом, перед этими людьми, которые тянутся к веселью. Его раненое сердце ощущало глубже и тоньше.
Две молодые женщины шли за ним в близком расстоянии. Он ускорил шаг; женщины тоже пошли скорее, и одна из них нечаянно задела его носком. Нил обернулся, она сказала:
-- Ох, простите, -- и улыбнулась.
Он смотрел на нее. Это была высокая, выше его, девушка с черными, свежими, добрыми глазами; только мелкие зубы, посаженные частоколом, портили молодое красивое, вероятно, накрашенное лицо. Она была в короткой шубке, сером дорогом платье и в большой серой шляпе с черным пером. Все было со вкусом и изящно. Рядом шла женщина с таким безразличным лицом, что его, вероятно, нельзя было бы зарисовать; она была ниже ростом, и хорошо сложена.