-- Похоронили, -- бормотал он. -- Могила...
Но сквозь тяжесть горя, обиды и самопрезрения иногда просвечивала надежда. Нет, это было еще тоньше и неопределеннее. Воображение рисовало Колымову в английской шляпе, с руками, засунутыми в высокие карманы синей жакетки. Ее глаза далеко расставлены и не глядят на него. Что-то сонное было в этой картине. Щемящая тяжесть горя и обиды начинала таять и наконец оставалась лишь в небольшом месте, в груди против сердца. Эта ноющая точка, увеличивавшаяся при вдыхании, делала боль почти приятной.
Мечты уносили его; он плохо замечал улицы. Снег продолжал падать.
...Пройдет несколько лет. Он приедет в приморский город за границу. У него будут дорогие кожаные чемоданы, швейцар отеля низко снимет фуражку. "Мне нужны две комнаты с балконом. В гостинице тихо?" Швейцар с золотым галуном не успеет ответить. На лестнице, покрытой красным сукном, появится Колымова. Он поклонится ей и скажет: "Я помню, когда на вас была английская шляпа и синяя жакетка". "Пойдемте со мной, -- скажет Колымова. -- Я кокотка". У него защемит сердце от боли, и он пойдет за нею...
Картина была так ясна, что он ощутил ту боль, которая проникнет в сердце. Нил приходил в себя и соображал, что это боль не будущего, а настоящего...
Шел снег, становилось холоднее. Если смотреть вдаль, то все фонари сливаются в ряд тускло блестящих точек, выровненных, как на скучном солдатском ученье.
-- Откуда кожаные чемоданы? Какая такая заграница? -- насмешливо говорил Субботин, унижая себя. -- Глупо. Маленький, серенький, самолюбивенький человечишко...
Сделалось стыдно, краска прилила к щекам, и под фуражкой вспотел лоб.
-- Кора деревьев похожа на кожу слонов. Боже мой, глупо, глупо! Надо спрятаться от всех, надо научиться говорить, думать...
Ему показалось, что есть выход из того мрака, который спустился над всей его жизнью. Как только он начинал думать о других -- делалось легче, и выходило, что жизнь имела смысл. Когда же уходил в свое горе, все тяжелело и казалось безысходно печальным.