-- Спасибо, -- проговорила она. -- Не знаю.
Нил понял, что ей платят больше и даль еще пять рублей.
-- Ты очень добрый, -- сказала Женя, не выказывая особенной благодарности. -- Как тебя зовут?
Их лица были близки, ближе чем обычно. Он видел черные свежие, как черешни, глаза, широкий рот, в милой детской улыбке открывающий мелкие, отдельно посаженные зубы, подкрашенное лицо, пахнущее приторно сладким запахом пудры и помады, светло-каштанового цвета волосы, тщательно выложенные на лбу и как бы составлявшие с шляпой одно целое. Вот она вся! С нею можно делать, что угодно. Не надо ни сдерживать себя, ни лгать, ни стесняться, ни думать о том, что будет после. Великое сострадание, присутствие которого глухо томило его еще в детстве, -- зашевелилось в сердце.
-- Женя, -- тихо молвил он. -- Женя, зачем это?
На несколько минут все, что было вокруг, сделалось воздушным. Как будто он посмотрел на вещи и на себя с какого-то другого места. Такие минуты приходили вместе с чувством сострадания и надолго, насквозь врезывались в память. Не оглядываясь, не прислушиваясь, он понимал и видел все, что совершается в комнате. Чиновники, юнкера, приказчики в расстегнутых пальто -- все были одиноки, несчастны... Где-то далеко в тумане снежной ночи, оставшейся за дверью, угасал призрак Колымовой, странной милой девушки, пославшей его на горе и высокий отказ.
Нил почувствовал, что готов разрыдаться.
-- Полюбить ее, -- подумал он. -- Быть с нею всегда, всю жизнь.
Женя тихо поласкала его руку и сказала приветливо-безразлично:
-- Пойдем ко мне. Ты мне нравишься.