Не ответила, потому что поскользнулась, и крепко вцепилась в мою руку. Подкатили к скамье, покрытой снегом, я снял ей коньки и когда мы оба точно стали меньше ростом, я прижал к себе ее, -- морозную, холодную, с рдеющими щеками, и поцеловал. Кругом было темно, тихо, ветер гнал снежинки...
Разом пошли у нас разговоры -- о чем, не вспомнить теперь. Говорили часами, а когда расходились, все казалось, что о главном-то позабыли говорить. Я целовал ее, да нет-нет, и оглянусь мысленно... Ах, подло это, нехорошо. Все умишком своим опасался: "А ну, засмеют?" Не замечала она этого, Тиночка. На глазах хорошела: поручик Милиций на нее поглядывать начал этак по-особенному, и в фантах рядом садился, к великому сокрушению Машеньки.
Прошло сколько там дней, с утра со станции в Верестово нарочный приехал, телеграмму привез: 30-го из Москвы приезжает Киманцева, жена инженера, родственница тетушки Прасковьи Андреевны.
Мы всполошились, двери зеленью убрали, цветных фонарей склеили, рожь, флагов, чучел разных, а с утра 30-го всей гурьбой на четырех розвальнях отправились встречать московскую гостью.
-- Она вам покажет, молодые люди! -- добродушно-загадочно грозила тетушка.
Из вагона вышла московская барынька фу-ты, ну-ты. Этакая величественность -- прямо архиерей. Но в глазах ничего архиерейского, даже напротив. Увидела нас, брови подняла, засмеялась так, что машинист, услышав, поезд задержал, публика из вагонов высунулась, глядит, тоже смеется.
Потом жребий бросили: с кем ей ехать? Мне выпало. Сели мы, помчались, бубенцы залились. Только и помню горы снега, да ее духи. Снег да духи -- так и захватило, ущемило...
В самом деле, в глазах ничего архиерейского не было, и даже напротив... Не знаю о прочих наших кавалерах, а я, как вылез из саней в Берестове, так с той минуты только за нею и ходил. И должен сознаться нелицеприятно, что она на это нисколько не сердилась и, смею сказать, даже поощряла.
Прошел этот день и следующий -- точно угар какой-то. Помню, плясали мы, пели, пили, новый год встречали с флагами и масками, ездили на остров, пили там шампанское под деревьями, на снегу... И всюду ее духи, -- всюду; даже снилось...
На Тиночку старался не глядеть: и совестно было, и досадливо. Обернусь невзначай -- вижу два строгих серых глаза и вздернутый маленький носик. Лицо точно похудело, вытянулось. Молчит, ни с кем не разговаривает, с московской гостьи глаз не сводит. Старался не думать, отмахивался: "Эх, все едино!"