В ночь на первое разошлись по комнатам в четвертом часу. Все сильно подпили, особенно брат Михаил: на коленях стоял перед Киманцевой, рыдал и из Лермонтова стихи декламировал... Лежал я у себя, не раздевался, сердце стучало, прислушивался все ли успокоилось. Киманцева, дай ей Бог здоровья, одно такое словечко шепнула мне, саврасику, -- ох, совсем не архиерейское!
Ждал-пождал и, наконец, крадучись, как кот на ловитве, вышел. Иду, а половицы поскрипывают и духами, духами пахнет, под самое сердце забирает. Все тихо, все заснули; кажется, пятый час пошел... Пробрался я в круглую гостиную. Здесь зимою было холодно -- никак не натопить. Сюда редко заходили, оттого здесь все было в чинном порядке. Отсюда одна дверь вела в коридор, а оттуда -- на женскую половину... Окна были огромные, до полу; в них сияли луна и морозные, крупные, как яблоки, звезды. Небывалым, новым показалось мне морозное небо. Точно и там новый год справляли. Подвигаюсь ощупью и вдруг в полутемноте вижу -- стоит кто-то в белом. Я руку к сердцу прижал, -- кричать нельзя, а очень страшно. Вгляделся; узнаю Тиночку. Она смотрит на меня, глаза светятся, тоже как будто напугана. Поджидала ли меня? Или как?..
Я остановился, шепнул:
-- Что такое?
Она наклонила голову, подошла ближе, говорит. До сих пор запомнил ее слова. А сколько лет прошло!
-- Глупый мальчик. Ты уже уходишь от меня. Ты видел только мою улыбку, еще не знаешь моего смеха, и уже уходишь. Уходи, и...
Я стоял, разинув рот. Протянул к ней руки. Точно кто-то уколол меня.
-- Нет, нет, -- быстро шепнула и убежала.
Я простоял в круглой гостиной еще с полчаса. Смотрел на маленькую замороженную луну и на крупные звезды и плакал, как щенок. Потом повернулся и пошел к себе обратно. Заснул уже под утро...
Через два дня уехала Киманцева в Москву, опять мы провожали ее на вокзал, но на этот раз с нею сидел брат Михаил; на меня не взглянула, точно нет меня совсем на свете.