-- Моя дочь, -- сказала мать и посмотрела в мою сторону: -- Ты видишь?
Я видел. Оля заплакала у двери. Платок ее был скомканный, сырой.
Я украдкой глядел на стенные часы, которые отсчитали мне столько минут, месяцев, лет; теперь казалось, что им все равно, они не были против меня... Я переводил взгляд на мать и сестру: видели ли они, что я смотрел на циферблат? Один раз я встретил устремленные на меня темно-синие стекла очков. За ними я не мог рассмотреть глаз.
На кухне завозилась прислуга. Я ждал, что часы пробьют половину третьего, и не знал, как остановить их. В ту минуту, когда они били, вошла старуха Лызлова. Из-под парика у висков виднелись белые редкие волосы. Я заглянул в кухню. У старого покривившегося стола молча сидела наша девушка. В окне были видны зеленые осенние звезды.
-- Я с ума сойду, -- спокойным голосом сказала мать.
Сделалось страшно. Ей никто не ответил, и так продолжалось очень долго: по часам восемь минут.
Вдруг Оля начала говорить. Словно не прошло детство, и длилась та ночь, когда горело за драгунскими казармами, и Юрий ушел, надев мои сапоги.
-- Почему плачут над ним, а не надо мною? Меня тоже убили. Меня давно убили.
-- Кто тебя убил? Перестань, -- отозвалась мать.
-- Никто на меня не обращал внимания. Меня все убили. Разве я живу? Это не жизнь.