Мне казалось, что я воспользовался чем-то тайком, без его ведома, в его отсутствии, в то время, когда он, закованный в цепи, дрожал от сибирского холода и рано вставал... Другие заковали его, крепко держали, а я каким-то выгодным для себя образом использовал его отсутствие... И в то же время, зная, что никто, никто не подслушает и не прочтет моих мыслей, был доволен, что так именно и случилось: он должен там вставать рано, в шесть часов, работать, а я сплю до половины девятого, у меня коллекция насекомых, я рисую, буду знаменитым. И, думая так, я знал, что падаю в яму все ниже, и говорил себе: но никто не подозревает.
-- Может быть затворить ставни? -- несколько раз спросила у матери Оля.
-- Какие ставни? Глупости!
-- А то увидят каторжника Краснянского.
-- Только не разболтайте, слышите. Я не люблю, когда болтают -- ответила мать рассеянно.
Действительно, ставни Юрий прикрыл раньше обычного. Мы окончательно уверились, что это беглый каторжник.
Он бежал; на руках повыше кисти фиолетовые следы кандалов, вроде браслетов, и сбрита половина головы и бороды. Он носит черную барашковую шапку, надвинутую на самые брови, и его крылатка застегнута до верху.
-- Он может притвориться, что у него зубы болят -- даю я совет.
-- Как? -- спрашивает Юрий, глядя выпученными глазами на Олю.
-- Обвязать белым платком щеку там, где сбрита борода.