-- Бликин.
-- Постричься надо, Бликин.
И величественно удалился.
С этой поры и начался мой сладостный, мучительный роман, который длился около года и принес мне ряд чистых, бескорыстных, неповторившихся переживаний.
Считалось, что я с бароном был "в ссоре". Мы не встречались, не разговаривали, делая вид, что совершенно не замечаем один другого. Все вокруг знали это. Но не знали другого: не знали, что "в ссоре" я исключительно для того, чтобы "помириться"; что все время, все время, не переставая, думаю о бароне; что "поссорился" из желания обречь и себя на добровольную муку; что вижу магнетическую тень на его лице под глазами; что притворяюсь, обманываю всех и свое чувство унес в ночь моей души... "Ночь моей души" -- это я тогда понимал, но не знал, как назвать свое сладостно-мучительное чувство. Не знал, но жил им всю зиму и долгое лето...
Я бродил по улицам; форменное пальто, перешедшее ко мне от Юрия, было узко; я думал: "Как это случится? Когда?"... Вот я рано утром -- в шесть часов! -- в лесу. Это мой лес, мое голубое небо, моя весна, мои ящерицы во рву. Я сижу и рисую. Вдруг сзади меня шорох. Я притворяюсь, что ничего не заметил, да, я притворяюсь так. Это -- барон; он подкрался только для того, чтобы посмотреть и так же тихо уйти. Но, пораженный моим талантом, не в силах с собою совладать и вполголоса произносит:
-- Боже мой, как хорошо!
Тут я быстро оборачиваюсь. Он уже ждет с протянутой рукой.
-- Барон, -- говорю я: -- это все здесь мое, мое и ваше.
Нет, пальто слишком узко; в будущую зиму оно перейдет уж к Вадиму.