-- Я без пояса, -- и тронул острым ногтем мое сердце.
-- Без пояса? -- повторил Гольц: -- Неудобно.
-- Темно. Его никто не увидит, -- возразил Юрий.
Они, выжидая, смотрели на меня. Мне кажется, в эту минуту в моей судьбе произошло что-то резкое, поворотное, глубоко важное. Быть может, все мое существование на земле окрасилось иначе, если бы я тогда сказал: нет. Словно две дороги были передо мною; я мог выбирать. Но я пошел с ними.
Мы шли в ряд, -- я, несколько отставая. Юрий и Михаил спорили о рабочих. Я не мог понять, почему их так интересуют рабочие? Знакомы они, что ли? Я перестал вслушиваться. Мне чудилась музыка, которая уже замолкла. Я знал, что уплывает эта странная ночь, но не чувствовал ее движения. Сколько времени мы уж так шли? Теперь под ногами чувствовался не камень, а что-то мягкое, бесшумно съедавшее звук наших шагов. Трудно было вообразить, что это песок. Скорее всего это -- осевшая темнота, которую мы ворошили нашими шагами и которая позади нас мирно, тяжело ложилась, успокоенная.
Мы вошли в лес. Я его знал вдоль и поперек, но теперь он был явно враждебен, упрям, может быть, не пропустит нас сквозь себя.
-- Надо Власа просветить -- услышал я голос Гольца: -- Ты знаешь, что такое прибавочная стоимость?
Я этого не знал, но знал, что брат на моей стороне, что наступила особенная черная ночь, и впереди что-то радостное до дрожи.
-- Он когда-нибудь знакомился с барышнями? -- снова спросил Гольц, и я ясно вообразил улыбку на его веснушчатом лице.
-- Я ни с кем не знаком и никому не напрашиваюсь, -- сурово ответил я.