Ознакомимся теперь въ краткомъ обзорѣ съ этими драгоцѣнными сотрудниками энциклопедіи, слава которыхъ достигла зенита задолго до ихъ участія въ великомъ трудѣ, -- но славѣ энциклопедіи былъ бы нанесенъ большой ущербъ, если бы они остались вдали отъ нея.
Монтескье далъ Дидро только одну статью, притомъ еще неоконченную и довольно посредственную, -- "вкусъ"; но духъ Монтескье живетъ во всей энциклопедіи. Почти всѣ авторы статей по политикѣ въ энциклопедіи вдохновляются Монтескье, и постоянно цитируютъ, если только не грабятъ его произведенія. Да и не могло быть иначе: Гриммъ прекрасно замѣтилъ о главномъ трудѣ Монтескье, что онъ произвелъ цѣлую революцію въ умахъ, а работавшіе въ большомъ словарѣ и были какъ разъ тѣми умами, которые наиболѣе усердно читали его. Самъ Монтескье былъ энциклопедистомъ задолго до энциклопедіи и въ двойномъ смыслѣ этого слова: по широтѣ и разнообразію своихъ знаній, такъ же, какъ и по смѣлости своихъ соціальныхъ сатиръ; онъ первый нападалъ почти на всѣ тѣ злоупотребленія и на ту нетерпимость, съ которыми впослѣдствіи поведутъ войну энциклопедисты: безбрачіе священниковъ, монашескіе обѣты, пытка, инквизиція, деспотизмъ и само папство -- противъ всѣхъ этихъ устарѣвшихъ институтовъ Монтескье первый возвысилъ голосъ; и это было сдѣлано имъ съ такой страстностью и вмѣстѣ съ тѣмъ съ такимъ здравымъ смысломъ, которые встрѣчаются очень рѣдко у его подражателей. Онъ уже впервые примѣнилъ разумъ къ изученію политическихъ фактовъ и нѣтъ ничего, вплоть до знаменитаго "естественнаго государства" философовъ, что не имѣло бы своего несчастнаго предшественника въ троглодитахъ "Lettres persanes". Можно сказать, наконецъ, что по громадности собранныхъ матеріаловъ и, въ особенности, по своему глубокому критическому духу, главный трудъ Монтескье "Духъ законовъ" является превосходной соціальной энциклопедіей; сотрудники Дидро не могли сдѣлать ничего лучшаго, какъ вдохновляться имъ, что и случилось на самомъ дѣлѣ.
Если нѣкоторыя статьи энциклопедистовъ напоминаютъ Монтескье, то это происходитъ весьма часто отъ того, что, въ ковычкахъ или безъ нихъ, работы эти принадлежатъ въ сущности самому Монтескье. Безъ сомнѣнія, авторъ "Духа законовъ", политическій идеалъ котораго, какъ извѣстно, весьма сильно отличался отъ идеала энциклопедистовъ {Политическій идеалъ Монтескье такъ хорошо извѣстенъ, что мы можемъ только указать авторовъ, которые, -- какъ Жане, Сорель и Фаге, -- подробно разобрали его въ своихъ книгахъ.}, былъ очень далекъ отъ восхищенія всѣми ихъ парадоксами, ихъ складомъ ума и, въ особенности, ихъ партійнымъ духомъ. То, что онъ сказалъ однажды о Болингброкѣ, нападавшемъ на "естественную религію", онъ, конечно, думалъ и объ ученикахъ англійскаго свободнаго мыслители, проявившихъ свою смѣлость нѣсколько иначе, чѣмъ ихъ учитель: "Крайне гибельно учить людей, что на нихъ нѣтъ никакой узды". Отталкивали-ли его слишкомъ дерзкіе и рѣзкіе голоса философской партіи ("я не созданъ для этой страны", -- писать онъ аббату Гаско), или онъ дѣйствительно думалъ, что сказалъ уже все о важнѣйшихъ вопросахъ политики, что могъ сказать, но онъ согласился только "одной ногой вступить въ прекрасный дворецъ энциклопедіи"; на предложеніе Даламбера написать статьи "демократія" и "деспотизмъ" онъ отвѣтилъ отказомъ и удовольствовался болѣе скромной темой, которая, онъ былъ увѣренъ, не заставитъ его повторяться и не нарушитъ его покоя, дѣйствительно имъ заслуженнаго.
"Я не хотѣлъ бы писать статей на предложенныя темы, -- отвѣтилъ онъ Даламберу.-- По этимъ вопросамъ я извлекъ изъ своей головы все, что тамъ было. Мой мозгъ -- это форма, которая отливаетъ одни и тѣ же отпечатки".
Однако, каковы бы ни были мотивы, изъ-за которыхъ Монтескье держался нѣсколько въ сторонѣ отъ энциклопедистовъ и, несмотря на нѣкоторое различіе, ясно бросающееся въ глаза между "Духомъ законовъ" и духомъ энциклопедіи, -- несомнѣнно, что Монтескье первыя сражался, -- хотя оружіемъ, которое онъ, къ несчастью, никому не передалъ, -- за тѣ же принципы, въ защиту которыхъ выступили затѣмъ энциклопедисты:-- за разумъ и гуманность.
Въ V т. энциклопедія, въ прекрасной восторженной статьѣ о Монтескье, Даламберъ вполнѣ вѣрно опредѣляетъ то, чѣмъ обязаны разумъ и гуманность автору "Духа законовъ". "Онъ былъ для изученія законовъ тѣмъ, чѣмъ Декартъ дли философіи"; затѣмъ онъ прибавляетъ: "имъ всегда руководила любовь къ общественному благу". И Даламберъ съ гордостью напоминаетъ, что первый томъ энциклопедіи открыто хвалилъ Монтескье въ то время, когда "никто еще не смѣлъ возвысить голоса въ его защиту". Онъ бы могъ прибавить, что авторъ, больше всего писавшій для энциклопедіи, -- кавалеръ Жокуръ, работалъ у смертнаго одра Монтескье, котораго онъ не оставилъ до его послѣдней минуты {"Кавалеръ де-Жокуръ не покидалъ его до послѣдней минуты" (герцогиня д'Эгильонъ аббату де Гаско).} и что при его погребеніи присутствовалъ только одинъ литераторъ -- Дидро {"За гробомъ Монтескье почти никто не шелъ; изъ представителей литературы присутствовалъ одинъ Дидро". (Гриммъ, т. II, стр. 149).}; это былъ послѣдній долгъ, -- вполнѣ законной благодарности, -- который заплатилъ редакторъ энциклопедіи автору "Духа законовъ".
Когда Даламберъ писалъ восторженныя похвалы Монтескье и присоединялъ "свою печаль къ сожалѣніямъ всей Европы", Монтескье уже былъ на вершинѣ славы, а въ свѣтъ выходилъ только пятый томъ Энциклопедіи. Если бы Монтескье умеръ, когда готовился послѣдній томъ. т.-е. на десять лѣтъ позже, то является вопросомъ, -- расточалъ-ли бы Даламберъ свои похвалы съ такой же горячностью? Это весьма сомнительно, такъ какъ и Даламберъ и его друзья значительно выросли въ этотъ промежутокъ времени, а по мѣрѣ того, какъ выростали энциклопедисты, неизбѣжно, какъ мы увидимъ, уменьшалось все, что не они. Бюффонъ испыталъ это на себѣ; онъ умеръ значительно позже Монтескье и претендовалъ на славу, не будучи энциклопедистомъ. Авторъ "Естественной Истеріи" приписывалъ Вольтеру желаніе "пережить всѣхъ своихъ современниковъ", но такая участь выпала какъ разъ на долю его самого: только одного года онъ не дожилъ до взятія Бастиліи; онъ видѣлъ, во всякомъ случаѣ, окончаніе энциклопедіи, гдѣ все его сотрудничество ограничилось обѣщаніемъ статьи "природа" въ 1751 г., которую онъ написалъ лишь въ 1765 г. За свое презрѣніе къ энциклопедистамъ и ихъ труду, послѣдніе иначе не называли Бюффона, какъ "краснобай". Въ заголовкѣ своего труда Бюффомъ, какъ извѣстно, написалъ "Natnram amplectitur omnem" ("Всю природу обнимаетъ"). Что дало поводъ Даламберу иронически прибавить: "qui trop embrasse mal etreint" (кто за многимъ гонится -- малое получаетъ).
Но самъ Даламберъ, этотъ сбившійся съ своего пути геометръ, повторялъ ту-же ошибку и та-же поговорка могла быть примѣнена и къ нему. Въ концѣ концовъ, если энциклопедисты не любили Бюффона, то Бюффонъ воздавалъ имъ сторицей, особенно онъ не переносилъ Даламбера, желавшаго властвовать въ академіи и достигшаго своей цѣли. Онъ первый порвалъ съ самовластнымъ постояннымъ "секретаремъ" и однажды во время засѣданія въ своемъ отвѣтѣ маршалу Дюра (18 мая 1775) осмѣлился въ очень прозрачныхъ выраженіяхъ упрекнуть его и его друзей въ нетерпимости:-- "Царство мнѣній достаточно обширно, чтобы каждое могло въ немъ жить спокойно. Не такъ-ли? Мы всѣ требуемъ терпимости; ну, такъ выкажемъ же ее сами и первые подадимъ примѣръ. Что можетъ быть болѣе вреднымъ, какъ зрѣлище писателей, задыхающихся въ облакахъ лести или захлебывающихся желчью!"
Бюффонъ хотѣлъ только одного, чтобы его оставши спокойно наслаждаться своими трудами и своей славой; онъ презиралъ -- говоритъ Гриммъ -- ярмо всякихъ партій. Въ своей "Естественной исторіи" Бюффонъ пишетъ: "Орелъ гордъ и трудно покоряется. Онъ живетъ одинокимъ". Такъ жилъ Бюффовъ въ своемъ одиночествѣ въ Монбарѣ и, вдали отъ шумныхъ собраній и тѣсныхъ ужиновъ, гдѣ Дидро а его друзья расточительно тратили лучшую часть своего времени и своего ума, -- воздвигалъ постепенно тотъ памятникъ, который по величію своему равнялся, какъ говорили, величію природы и который, во всякомъ случаѣ, своимъ прекраснымъ стилемъ и гармоничной пропорціональностью своихъ частей, являлся контрастомъ безпорядочности я всѣхъ недостатковъ энциклопедіи и контрастомъ весьма невыгоднымъ для энциклопедистовъ. Послѣдніе постарались тогда новліять на общественное мнѣніе, измѣнить его по отношенію къ Бюффону. "Я также хорошо могъ бы сочинять фразы о львѣ" -- восклицалъ Даламберъ, а Гриммъ съ своей нѣмецкой грубостью писалъ: "Истинной естественной исторіи міра еще нѣтъ; она еще должна быть написана. Перо Бюффона было бы хорошо для подобнаго труда, но желательно было бы, что бы его голова была также блестяща, какъ и его стиль". Тактика энциклопедистовъ ясна: извлечь выгоду изъ нѣсколько напыщенной и вычурной фразы Бюффона, для того, чтобы умалить значеніе ученаго, воспользовавшись слабостями, если не писателя, то стилиста.
Потомство, однако, не нашло возможнымъ поставить въ вину даже самые устарѣлые теперь отрывки стиля о лошади или соловьѣ тому, кто былъ однимъ изъ крупнѣйшихъ ученыхъ, однимъ изъ самыхъ смѣлыхъ мыслителей восемнадцатаго вѣка. Въ послѣдующихъ работахъ ему была воздана полная справедливость; и это дѣлалось съ тѣмъ большимъ удовольствіемъ, что, возвышая его, въ то же время унижали его враговъ и, -- скажемъ не колеблясь, -- его завистниковъ. Намъ кажется, однако, что въ одномъ пунктѣ слишкомъ поспѣшили принести этихъ послѣднихъ въ жертву славѣ великаго натуралиста. Бюффонъ спокойно смотрѣлъ съ своего берега, на которомъ удерживалъ его двойной титулъ графа и интенданта королевскихъ садовъ, на бурю, вызванную энциклопедіей; чтобы осмѣлиться порицать его за это, нужно было-бы не читать его удивительныхъ страницъ, которыя онъ написалъ въ своемъ уединеніи. Въ шумной жизни партіи не могутъ быть созданы такія произведенія какъ "Естественная исторія" или "Духъ законовъ". Будемъ признательны Бюффону за его прекрасный трудъ, но не будемъ забывать также, что было большимъ счастьемъ не только для Каласовъ и Сирвеновъ, -- о которыхъ, быть можетъ, слишкомъ много говорили, -- но и для всѣхъ тѣхъ безчисленныхъ жертвъ безконечныхъ злоупотребленій стараго режима, для всѣхъ, кого пороли, потому что они были крестьянами, кого вѣшали за то, что они не были благороднаго происхожденія, кого пытали, хоти за ними, быть можетъ, не было никакой вины, -- для всѣхъ нихъ было большимъ счастьемъ, говорю я, что Вольтеръ, несмотря на свои недостатки, и энциклопедисты, несмотря на свою мелочность, не раздѣляли невозмутимой ясности духа Бюффона. Большое счастье, что эти недовольные и эти борцы не заперлись для спокойной работы въ высокой башнѣ, которую отдѣляли отъ всего остального міра тринадцать садовъ, расположенныхъ террасами, и откуда счастливый владѣлецъ замка писалъ своимъ друзьямъ, погруженнымъ въ парижскій водоворотъ: "Истинное счастье -- это спокойствіе {Cоrresp. méd. par Nadault de Buffon, t. I, p. 83.}. Безуміе энциклопедистовъ заключалось въ желаніи исправить міръ; мудрость-же Бюффона, какъ мудрость Филинта, состояла въ томъ, чтобы принимать людей такъ, какъ они есть, и злоупотребленія считать пороками, свойственными человѣческому обществу.