Такимъ образомъ, въ энциклопедическія статьи Кэне входитъ, во-первыхъ, историческія очеркъ положенія земледѣлія во Франціи въ XVIII вѣкѣ и проекты реформъ, на которыя наводитъ его это грустное положеніе. И во-вторыхъ, его наблюденья. Систематическія и документально точныя, они послужатъ исходной точкой для новой науки, и такимъ образомъ, энциклопедія явилась колыбелью политической экономія.
Мы позволимъ себѣ указать въ нѣсколькихъ строкахъ, какъ велось въ энциклопедіи это интересное изслѣдованіе положенія нашей деревни. Напримѣръ, чѣмъ питались крестьяне въ 1757 г.? "Ячмень, овесъ, черный хлѣбъ, картофель, вотъ пища, которую добываетъ онъ себѣ и своимъ дѣтямъ. Такое питанье, едва поддерживая жизнь, разрушаетъ ихъ тѣло и убиваетъ большинство еще въ дѣтскомъ возрастѣ". Но почему французскій крестьянинъ бѣденъ? "Если бы торговля хлѣбомъ была свободна, если бы дѣти фермеровъ освобождались отъ милиціи, а барщина была бы отмѣнена, то большинство оброчныхъ собственниковъ (proprietaires taillables), живущихъ безъ дѣла въ городахъ, вернулись бы въ деревню обрабатывать свою землю. Сословіе богатыхъ земледѣльцевъ пользовалось бы почетомъ и покровительствомъ, и обработка при помощи воловъ (мелкая культура, какъ ее тогда называли) почти совсѣмъ бы исчезла. Такимъ образомъ, рядомъ съ ясно очерченными недугами, указаны точно и лекарства отъ нихъ. Къ тому же все это подтверждается цифрами и таблицами, представляющими для васъ историческіе документы. Наконецъ, когда дѣло идетъ объ искорененіи злоупотребленій, никакой доводъ не является лишнимъ, и они ссылаются на слова одного изъ своихъ современниковъ. Одинъ англичанинъ, Мёнъ, издалъ въ 1700 г. сочиненіе "О выгодахъ и невыгодахъ для Англіи внѣшней торговли". Въ энциклопедіи приводятся изъ него слѣдующія строки, которыя могутъ возбудить рвеніе читателей, а можетъ быть и правительства: "Если побывать въ нѣсколькихъ провинціяхъ Франціи, то мы увидимъ, что не только остаются нераспаханными многія земли, могущія родить хлѣбъ и кормить скотъ, во что и обработанные участки даютъ большей частью не пропорціонально качеству земли, такъ какъ у земледѣльца нѣтъ средствъ, чтобы поднять ихъ доходность. Не безъ удовольствія замѣтилъ я во французскомъ государствѣ недостатокъ, послѣдствія котораго такъ значительны; и я поздравилъ съ этимъ мою родину. Но я не могъ въ то же время не почувствовать какой грозной можетъ стать Франція, если она воспользуется преимуществами и своихъ естественныхъ богатствъ и своего населенія".
Мерсье сожалѣлъ, что въ Парижѣ не было, какъ нѣкогда въ Аѳинахъ, "трибуны для рѣчей. съ высоты которой можно было бы гремѣть противъ злоупотребленій и предлагать то, что можетъ быть полезно для общественнаго блага". Развѣ мы не можемъ послѣ всего приведеннаго выше сказать, что энциклопедія замѣнила подобную трибуну, конечно, со всѣми неизбѣжными для того времени ограниченіями? Дѣйствительно, мы видѣли, что не было злоупотребленія, которое она бы не раскрыла, не было полезной реформы, которой бы она не требовала, то робко, то осторожными намеками, то болѣе открыто, а иногда съ такой точностью и краснорѣчіемъ, о которыхъ вспомнятъ ея читатели, составляя тетради 89 г. (cahiers).
III. Уголовное законодательство.
Если есть въ исторіи цивилизаціи неоспоримый прогрессъ, который долженъ радовать всякое благородное сердце, то это, конечно, прогрессъ, совершавшійся во французскомъ уголовномъ законодательствѣ при переходѣ отъ XVIII-го къ ХІХ вѣку. Также неоспоримо и то, что этимъ прогрессомъ мы обязаны, главнымъ образомъ, философамъ прошлаго столѣтія, и въ этомъ ихъ главная заслуга.
Мы знаемъ, какимъ безсмысленнымъ и жестокимъ было наше уголовное законодательство въ ту эпоху, когда создавалась энциклопедія. Тогда судили по Уставу 1670 г., который, подъ предлогомъ реформы, только усложнилъ судебную процедуру, установленную въ 1539 г. при Валуа. Послѣдніе заимствовали эту процедуру отъ трибуналовъ инквизиціи. По этому порядку, на обвиняемаго впередъ смотрѣли, какъ на преступника, и въ качествѣ такового онъ подвергался всѣмъ пыткамъ, которыя могли заставить его въ преступленіи сознаться, а иногда, -- такъ ужасны были эти пытки, -- и возвести на себя поклепъ. Вѣдь, сама смерть была легче тѣхъ истязаній, которымъ судья имѣлъ право подвергать его до тѣхъ поръ, пока не вырветъ отъ него "доказательства, яснаго, какъ день". На первый взглядъ казалось, что это нелѣпое законодательство очень затрудняло примѣненіе смертной казни. Вѣдь для этого надо было имѣть "совершенное доказательство". Но за судьями было оставлено право, въ случаѣ нужды, добиться этого доказательства при помощи "вынужденнаго сознанія", т.е. примѣняя къ обвиняемому или допросъ "съ помощью воды", или допросъ "съ помощью испанскихъ сапогъ". Я позволю себѣ напомнить, что это были за допросы; это поможетъ вамъ уяснить и оцѣнить значеніе протестовъ философовъ. Криминалистъ, совѣтникъ Верховнаго Совѣта просвѣтитъ насъ по этому вопросу {Lee lois criminelles de France dans leur ordre naturel, par Muyart de Yougeane, 1780.}. Онъ отлично это дѣло зналъ, такъ какъ часто примѣнялъ его на практикѣ: "Для допроса "съ водой" обвиняемаго сажаютъ на родъ каменной скамейки. Руки его привязываютъ къ двумъ желѣзнымъ кольцамъ, ввинченымъ въ стѣну за его спиной, а ноги къ двумъ другимъ кольцамъ, ввинченымъ въ стѣну передъ нимъ. Веревки натягиваются изо всей силы. Когда тѣло пытаемаго перестаетъ вытягиваться, подъ его поясницу подставляются козлы. Затѣмъ опять тянутъ веревки, пока тѣло не будетъ хорошенько натянуто. Тогда тотъ, кто пытаетъ преступника, держа одной рукой пустой бычій рогъ, другой рукой льетъ въ этотъ рогъ воду и заставляетъ пытаемаго проглотить четыре пинты при обыкновенномъ допросѣ и восемь пинть при допросѣ чрезвычайномъ. Врачъ, держащій пульсъ пытаемаго, останавливаетъ это не надолго, когда чувствуетъ, что обвиняемый слабѣетъ. И въ эти промежутки его допрашиваютъ. Чтобы вести допросъ "съ испанскими ботинками", что теперь чаще всего примѣняется, преступника (?) сажаютъ и, привязавъ ему руки, держатъ его ноги на вѣсу. Затѣмъ по обѣ стороны каждой его ноги помѣщаютъ но доскѣ, одну внутри, другую снаружи; ихъ притягиваютъ къ нимъ, привязавъ ихъ ниже колѣна и выше щиколки. Затѣмъ, сложивъ ноги вмѣстѣ, ихъ связываютъ такой же веревкой, на тѣхъ же мѣстахъ. Тогда забиваютъ деревянные клинья между досками около колѣнъ и выизу около ступни; клинья эти стискиваютъ доски каждой ноги. При обыкновенномъ допросѣ четыре клина, при чрезвычайномъ восемь".
Но на основаніи какихъ же доказательствъ судья могъ подвергать обвиняемаго адскимъ мученьямъ? Для этого было достаточно "неполныхъ доказательствъ" (demi-preuves). Напримѣръ, "непостоянство рѣчей обвиняемаго, дрожь въ его голосѣ, смятенье его духа, его молчаливость, его притворная глухота, его непріятное лицо и скверное имя", -- этого было довольно, чтобы допрашивать несчастнаго.
Такова была процедура, а вотъ какія были наказанія. Знаете-ли вы, къ какимъ преступникамъ судьи примѣняли смертную казнь. Къ молодому безумцу, который спѣлъ кощунственную пѣсню о св. Марія Магдалинѣ и сломалъ деревянное распятіе на мосту въ Абевилѣ. Къ простому вору, который кралъ въ царскихъ дворцахъ или просто у своихъ господъ. Или къ контрабандисту, совершившему ужасное преступленіе -- переноску соли изъ одного государства въ другое. "Тюрьмы и галеры переполнялись несчастными, которые часто узнавали о своемъ преступленіи только по наложенному на нихъ наказанію", -- такъ говоритъ Неккеръ въ своихъ изслѣдованіяхъ и соображеніяхъ но поводу преобразованія налога на соль. Само собой разумѣется, что вельможи, какова бы ни была ихъ вина, судились, т.-e. чаще всего оправдывались, особымъ трибуналомъ. Правда, такіе же трибуналы могли судить и бѣдняковъ; только ихъ они обвиняли, даже не выслушавъ ихъ показаній. "Какой-нибудь уголовныя судья въ Парижѣ судилъ одинъ, или съ избранными имъ судьями, и постановлялъ приговоръ въ окончательной формѣ. Можно-ли себѣ представить въ наши дни префекта или командира жандармскаго эскадрона, который, имѣя ассистентами судей, имъ же выбранныхъ, постановляетъ первое и окончательное рѣшенье, при закрытыхъ дверяхъ, безъ защитниковъ, безъ права аппеляціи и при этомъ можетъ приговаривать къ смертной казни?"
Противъ этого-то безправія и варварства возвышаютъ голосъ Энциклопедисты и дѣлаютъ они это во имя той самой философіи, которую противники считали такой эгоистичной и низменной. И сенсуалистическая философія диктуетъ имъ тѣ болѣе истинные и болѣе гуманные принципы, которые они съ успѣхомъ противопоставляютъ жестокимъ софизмамъ криминалистовъ того времени. Эта послѣдніе смѣшивали, какъ это дѣлалось и до нихъ, -- право съ моралью и, что еще хуже, съ католической моралью, и давали преступленію такое опредѣленіе: "то, что противно божественнымъ законамъ". Они исходили изъ того принципа, что воля человѣка свободна, и потому онъ долженъ нести за свои ошибки полную отвѣтственность передъ Богомъ и людьми. Они добирались до совѣсти преступника, хотѣли чтобы онъ искупилъ вину. Только этимъ путемъ общество могло быть удовлетворено, а Богъ "отомщенъ". Оттого-то, чѣмъ суровѣе была кара, т.-е. чѣмъ больше страданья преступника уравновѣшивали его вину, тѣмъ глубже были они убѣждены, что "наказали" вѣроломнаго по заслугамъ или, какъ говорили тогда, справедливо наказали его. Монтескье былъ совершенно правъ, говоря: "Но гдѣ же конецъ пыткамъ? Если человѣческіе законы должны мстить за существо безконечное, то они и будутъ сообразоваться съ его безконечностью". Это и создаетъ застѣнки, колеса и испанскіе сапоги. "Мы все еще тащимъ подсудимаго на рѣшеткѣ -- говоритъ Вольтеръ, -- мы вбиваемъ колъ въ трупъ самоубійцы, позоримъ его память и обезчещиваемъ его семью".
Совершенно иное представленье о преступникѣ, представленье, проникнутое состраданьемъ къ человѣческимъ слабостямъ, составили себѣ философы XVIII вѣка. Прежде всего, они не вѣрятъ въ полную свободу его воли, которая въ глазахъ судей того времени и увеличивала значеніе преступленія и дѣлала его почти неискупимымъ; большинство изъ нихъ были детерминисты. Какъ же вы осмѣлитесь осудить обвиняемаго, разъ онъ не свободенъ? говорили имъ противники. На это Даламберъ отвѣчалъ: "Было бы ошибочно думать, что разъ наша воля не свободна, надо уничтожить законы. Даже и при этомъ условія, законы и налагаемыя имя наказанія полезны для общественнаго блага, какъ вѣрное средство руководить людьми при помощи страха и давать, такъ сказать, толчекъ машинѣ". Значить, наказанія и страхъ, внушаемый или, вотъ двигатели, которые должны составить противовѣсъ дурнымъ страстямъ и дурнымъ мыслямъ, то есть другимъ двигателямъ, толкающимъ человѣка на преступленіе. "Уголовные законы, это тѣ силы, которыя, какъ показываетъ опытъ, могутъ сдерживать или уничтожать власть страстей надъ волей человѣка. Каковы бы ни были причины (свободныя или нѣтъ), заставившія человѣка дѣйствовать, люди имѣютъ право остановить послѣдствія его поступка. Свободны ли эти поступки или неизбѣжны, но если общество, представивъ преступнику доводы достаточно убѣдительные, чтобы воздѣйствовать на разумное существо, видитъ, что эти доводы не побороли дурныхъ побужденій его развращенной натуры, то оно наказываетъ преступника" {Гольбахъ "Система природы".}. Также разсуждаетъ и Дидро.