Они также, какъ и ихъ противники, не понимаютъ и не допускаютъ критики, а въ особенности литературной, такъ какъ она оцѣниваетъ ихъ талантъ и задѣваетъ ихъ самолюбіе. Ну, а самолюбіе, если вѣрить Задигу, -- а Вольтеръ зналъ въ этомъ толкъ, -- это "шаръ надутый вѣтромъ, изъ котораго при малѣйшемъ уколѣ вырывается буря". Такъ въ 1775 г. Фреронъ осмѣлился напечатать "Коментаріи къ Генріадѣ" де-ла-Бомеля, и тотчасъ же Даламберъ дѣлится своимъ негодованіемъ съ Вольтеромъ и спрашиваетъ, когда же, наконецъ, "расправятся съ этими мошенниками. И къ чему служитъ присутствіе столькихъ порядочныхъ людей въ министерствѣ, если негодяя всѣ еще торжествуютъ"? Для нихъ литературный критикъ не писатель, это вульгарный "писака"" если не "корсаръ" или даже не жалкій "червякъ". Даламберъ въ своихъ "Очеркахъ литературы" описалъ храмъ славы. Чтобы добраться до этого храма, надо пройти черезъ рощу, населенную "разбойниками" (иначе сказать критиками). Для него критика это "зависть" и это слово постоянно повторяется въ его очеркѣ. Своимъ отношеніемъ въ соперникамъ они заслужили то язвительное слово, которое Лиггэ бросилъ имъ въ лицо: "У васъ нѣтъ "lettres de cachets"; но если бы вы могли располагать ими"!
По странной ироніи судьбы, быть можетъ, единственный человѣкъ, желавшій для своей родины настоящей свободы прессы былъ тотъ, кто обязанъ былъ слѣдить за всю. Малербъ хотѣлъ бы уничтожить предварительную цензуру; но крайней мѣрѣ, онъ указывалъ на ея безполезность въ письмѣ къ Берни: "Увѣряю васъ, что ни одинъ цензоръ, даже самый просвѣщенный и внимательный не можетъ поручиться, что, разсматривая данное сочиненіе, не ошибется, если ловкій авторъ захочетъ ввести его въ заблужденіе, особенно въ такихъ тонкихъ вещахъ, какъ метафизика и мораль". А пока, онъ старался сохранить безпристрастное отношеніе къ обѣимъ партіямъ, -- хотя это и не совсѣмъ ему удавалось. Повидимому, иногда чаша вѣсовъ, которую онъ хотѣлъ держать въ равновѣсія между Фрерономъ и Вольтеромъ, склонялась въ сторону послѣдняго. Ни говоря уже o невѣроятныхъ трудностяхъ его службы, неопредѣленной, полной всякихъ затрудненій, ему было трудно не сбиться и не покровительствовать тому или другому: "Я ненавижу только несправедливость, -- писалъ онъ Жанъ-Жаку, -- и все-таки я не знаю, ни отступаю ли я иногда отъ справедливости подъ вліяніемъ чувства, которое всегда влечетъ меня къ литераторамъ". А кто же были эти литераторы? Съ одной стороны посредственные убійственно-скучные люди; съ другой -- люди таланта и вдохновенія, разума и остроумія. Прежде чѣмъ осудить его, надо себѣ представить Малерба, когда онъ читаетъ или вѣрнѣе просматриваетъ (кто-же осилитъ такое чтеніе) пять томовъ "Гельвьенскихъ писемъ" или 8 томовъ "Законныхъ предубѣжденій противъ энциклопедіи". Затѣмъ онъ переходить къ краснорѣчивымъ, горячимъ страницамъ "Эмиля" или "Кандида". Можно-ли послѣ этого удивляться, что, несмотря на искреннее желаніе остаться безпристрастнымъ, онъ покровительствовалъ Жанъ-Жаку или Вольтеру въ ущербъ Шэмё или Помпиньяку?
Больше того: Малербъ хотѣлъ привязать къ себѣ этихъ писателей, къ которымъ склонялось могущественное въ то время общественное мнѣніе, и, внушивъ имъ симпатію, воспользоваться ею въ пользу королевской власти. Развѣ не говорить объ этомъ слѣдующая выдержка: "Вы видите, къ чему я веду (уничтоживъ цензуру): я хочу дать авторамъ свободу я въ тоже время показать г. Дидро, что если онъ закончитъ работу (энциклопедію), не подавая поводовъ къ жалобамъ, то онъ можетъ разсчитывать на милости короля. Это обѣщанье можно бы облечь въ форму письма, которое написалъ бы мнѣ Г. Главный контролеръ, конечно, по приказу короля". Онъ понималъ философовъ и зналъ вѣрный способъ сдѣлать ихъ писанья безобиднѣе. Если признать, что нельзя остановить растущій приливъ общественныхъ требованій, то не лучше ли было попытаться направить и оградить его, чѣмъ бороться съ нимъ полумѣрами, которыя только дискредитировали и подрывали власть.
Король -- покровитель философовъ, вотъ о чемъ, какъ мы видѣли, мечтали философы и, кто знаетъ, можетъ быть тѣ, кому онъ сталъ бы покровительствовать, могли бы укрѣпить и возвысили бы его! Дѣйствительно, оставаясь въ предѣлахъ литературы, мы видимъ, что Maлербъ все время защищаетъ королевскую власть отъ претензій парламента и духовенства. Вѣдь парламентъ хотѣлъ себѣ присвоить право разрѣшать книги. Въ запрещеніи, наложенномъ на энциклопедію въ 1758 г., Малербъ отмѣчаетъ удивительное выраженье: "къ запрещенью печатать и продавать изданіе прибавлено еще: и разрѣшать его. А этого нѣтъ ни въ одномъ изъ прежнихъ указовъ и это даетъ парламенту право надзора за цензорами, т.-e. за администраціей". Если парламентъ желаетъ "разрѣшать", то духовенство, съ своей стороны, добивается права "наблюдать" за книгами. "Было бы справедливо и благоразумно, -- говорятъ они на церковномъ съѣздѣ въ 1765 г., -- чтобы книгоиздательство было подчинено нашему наблюденію, чтобы мы были призваны къ управленью, такъ какъ въ нашихъ интересахъ мѣшать злоупотребленьямъ". По поводу статьи конституція, Малербъ отвѣчаетъ епископу, цензору энциклопедіи, который говорилъ объ этой статьѣ съ Мирепуа. Малербъ недоволенъ, что цензоры совѣтуются съ Мирепуа, отъ котораго имъ нѣтъ надобности получать coвѣты въ этой области. Я нахожу смѣшнымъ, что семь или шесть цензоровъ ежедневно отправляются отдавать отчетъ о своемъ поведеніи". Мы видимъ, какія попытки захватить въ свои руки энциклопедію дѣлали парламентъ и духовенство. Но кто же въ XVIII вѣкѣ ожесточеннѣе всего сражался съ духовенствомъ и парламентомъ? Кто же, -- по словамъ Вольтера, -- упорнѣе всего отстаивалъ "право на первенство" и передъ "педантами въ брызжахъ" и передъ "дерзкими буржуа" парламентаристами? Философы хотѣли бы возстановить старый союзъ короля съ третьимъ сословіемъ, но ни противъ стараго дворянства, -- оно уже было покорно королю, -- а противъ высокомѣрныхъ магистратовъ и нетерпимаго духовенства. Итакъ, Малербъ могъ служить философамъ (позже они признали его заслуги), не измѣняя королю. Въ письмѣ къ Берни онъ выражаетъ сожалѣніе, что его щекотливое положеніе ни позволяетъ ему "приносить пользу литераторамъ". Но онъ приносилъ ее, не въ такой мѣрѣ, какъ желали его ненасытные протеже, но достаточно, чтобы снабдить Францію произведеніями, дѣлавшими ей честь. При этомъ его доброе имя гражданина осталось незапятнаннымъ. Въ своихъ сношеніяхъ съ философами онъ велъ себя, какъ очень либеральный, но и вполнѣ лояльный, слуга короля.
II. Лагерь анти-энциклопедистовъ: король, духовенство, парламентъ.
Энциклопедисты, во всѣхъ своихъ произведеніяхъ, жаловались на ожесточенныя преслѣдованія. Вольтеръ никакъ не можетъ привыкнуть, что "глупцы всегда подавляютъ умниковъ". Гриммъ стонетъ, что "все пущено въ ходъ, чтобы остановить прогрессъ разума и истины: самая грубая ложь, самая жестокая клевета, самое несправедливое преслѣдованіе". Даламберъ предоставляетъ Дидро руководить словаремъ и печатаетъ въ немъ только математическія статьи, потому что боится "снова подвергаться тому, что онъ выстрадалъ за энциклопедію". Что же, наконецъ, говоритъ самъ главный руководитель предпріятія? Дидро, закончивъ свой трудъ, съ удивленіемъ оглядывается назадъ, какъ могъ онъ избѣгнуть столькихъ подводныхъ камней? "Почти всѣ способы преслѣдованія, которымъ во всѣ времена у всѣхъ народовъ подвергались тѣ, кто отдавался сладкому и опасному желанію ввести свое имя въ списокъ благодѣтелей рода человѣческаго, почти всѣ они были обращены противъ насъ. Сколько ночей провели мы въ ожиданіи бѣдъ, накликанныхъ на насъ людской злобой, что же думать о всѣхъ этихъ жалобахъ? существовалъ-ли дѣйствительно "общій заговоръ" и кто были "злые люди", преслѣдовавшіе энциклопедистовъ? Еще въ 1752 г. Даржансонъ даетъ точный перечень враговъ энциклопедіи: "Придворные, іезуиты, янсенисты и всѣ святоши равно преслѣдуютъ философовъ".
Сдѣлаемъ-же бѣглый обзоръ этимъ врагамъ и отмѣтимъ, въ общихъ чертахъ, какъ воевали они противъ энциклопедіи.
Король, -- начнемъ съ него, -- конечно, не любилъ философовъ. Но такъ какъ онъ, по словамъ Вольтера, "былъ ко всему равнодушенъ", то и ими не занимался. И онъ быхъ неправъ, особенно въ глазахъ философовъ, которые его милости цѣнили бы больше, чѣмъ милости Екатерины или Фридриха. Что же касается запретительныхъ законовъ и мѣропріятій, кстати крайне (стѣснительныхъ, при помощи которыхъ онъ препятствовалъ свободному выраженію и пропагандѣ философскихъ доктринъ, то надо сознаться, что въ его рукахъ это было вполнѣ законное оборонительное оружіе. Было бы страннымъ анахронизмомъ создавать, во вредъ себѣ, свободу прессы, когда сами философы не имѣли о ней представленія, больше того, они не захотѣли бы ее, даже если бы имъ предпожили эту свободу. Если взять въ разсчетъ идеи того времени, правительственныя традиціи въ дѣлать печати, наконецъ то, катъ каждая партія понимала полемику -- то надо сознаться, что правительство не могло оставаться нейтральнымъ при литературныхъ спорахъ. Оно должно было быть или за, или противъ философовъ, оно защищалось, когда считало, -- справедливо или ошибочно, -- что они на него нападаютъ. Король французскій поступалъ также, какъ короли-философы, которые больше дорожили своими. коровами, чѣмъ философіей. Онъ дѣлалъ то же, что дѣлали во всѣ времена "всѣ правители, если они не были глупцы", -- какъ говорилъ Мирабо: "Всѣ они защищали свои права".
Но, можетъ быть, для Людовика XV было бы выгоднѣе покровительствовать философамъ? Это совсѣмъ другой вопросъ, я уже достаточно опредѣленно отвѣтилъ на него. Я хочу только сказать, что въ сущности философы ни имѣли права удивляться и жаловаться, что ихъ доктрины, вѣрно или превратно понятыя, подвергались надзору и даже тираніи. Вѣдь, если бы философы были хозяевами положенія, они сами не преминули бы тиранизировать своихъ противниковъ.
Кромѣ короля при дворѣ былъ еще небольшой кружокъ, сгруппировавшійся вокругъ королевы и дофина. Въ лагерѣ философовъ его называли "партія ханжей". Тамъ плохо относились и къ энциклопедистамъ, и жъ ихъ произведенію. Но на ихъ счастье, если король думалъ только о своихъ удовольствіяхъ, королева думала только о благочестіи. Что касается дофина, тоже набожнаго, но болѣе умнаго и очень образованнаго, то онъ могъ бы быть опаснымъ для философовъ, имѣй онъ вліяніе при дворѣ. Но онъ держался въ сторонѣ, не имѣя ни кредита у министровъ, ни вліянія на отца". {Жобецъ. "Франція при Людовикѣ XVI".} Когда онъ умеръ, Дидро такъ хвалилъ его, что можно смѣло сказать, что онъ не дѣлалъ зла философамъ.