Что же привлекало къ мудрому Монтеню такихъ компрометирующихъ его ученикомъ, и почему простыя мечты, "такія легкомысленныя и такія суетныя", должны были обратиться въ XVII вѣкѣ въ "одно изъ кабалистическихъ твореній вольнодумцевъ", какъ говорилъ отецъ Гарасъ, а потомъ въ XVIII въ настольную книгу энциклопедистовъ? Saint-Beuve уже показалъ (всѣ читавшіе Port-Royal знаютъ, съ какой тонкостью наблюденій и гибкостью стиля онъ это сдѣлалъ), какъ Ліонтень, "будучи прежде всего человѣкомъ природы", идетъ въ разрѣзъ съ благодатью, т.-е. съ новымъ человѣкомъ, т.-е. съ христіанствомъ {Port-Royal livre III, chap. II.}.
Я не буду разыскивать -- это уже столько разъ было сдѣлано -- всѣ сѣмена скептицизма, такъ щедро разсыпанныя въ "Опытахъ". Не буду я также спрашивать себя: была-ли задняя мысль автора -- мысль религіозная или скептическая. Я просто хотѣлъ бы точнѣе указать, что заимствовали у Монтэня, такъ, какъ они его понимали, и вольнодумцы, и энциклопедисты. Въ пышной рощѣ Опытовъ тѣ и другіе рвали плоды по своему вкусу и каждый срѣзалъ себѣ стрѣлы, судя потому, какимъ способомъ боролся онъ съ общимъ врагомъ -- церковью. Для вопроса, занимающаго насъ, у Монтэня можно отличить три различныхъ стороны: прежде всего его скептицизмъ по отношенію къ человѣческому разуму, затѣмъ сомнѣнія, которыя онъ выражаетъ (все равно раздѣляя ихъ или нѣтъ) по поводу Божественнаго Откровенія, и, наконецъ, въ третьихъ самая его манера сомнѣваться или вѣрнѣе та ловкая тактика, съ которою онъ высмѣиваетъ религію (конечно, не истинную), не подвергая себя опасности попасть на костеръ.
Вольнодумцы, которые, какъ мы увидимъ, не вѣрятъ ни во что, но отнюдь не желаютъ говорить объ этомъ печатно, пользуются не только замѣчаніями Монтэня, направленными противъ вѣры, но и его осторожной тактикой.
Свои безбожныя слова они говорятъ въ уголку и на ухо; имъ не нужна эта двусмысленная манера говорить, эти оговорки или грубыя утвержденія, годныя только для глупцовъ, которыми Монтэнь сбиваетъ съ толку наивнаго читателя, а читателю проницательному отлично умѣетъ сказать, какъ разъ обратное тому, что напечатано. Напротивъ, энциклопедисты именно у тактика и въ то же время у нечестивца будутъ брать уроки осторожности и безвѣрія. Вѣдь если Монтэнь въ своей книгѣ любитъ истину или, по крайней мѣрѣ вѣроятность, не идущую до костра, то и они, въ свою очередь и по тѣмъ же причинамъ, любятъ въ энциклопедіи шуточки, не идущія до Бастиліи. Монтэнь слишкомъ хорошій католикъ, чтобы дурно говорить о чудесахъ; онъ нападаетъ только на языческія чудеса и съ удовольствіемъ вышучиваетъ ихъ. Самое большее, мимоходомъ онъ выскажетъ общую истину, "что человѣческій умъ великій кудесникъ" (онъ не говоритъ языческій умъ). Что же нужно сдѣлать, чтобы примѣнить къ чудесамъ и догмамъ христіанства то, что онъ говоритъ объ языческой догмѣ? Просто также разсуждать; чтобы перейти отъ однихъ къ другимъ, надо сдѣлать только полуоборотъ. Читателю предоставляется сдѣлать этотъ шагъ. Что касается Монтэяя, то его религія "незыблема" (совсѣмъ, какъ у энциклопедистовъ), и онъ не только не хочетъ смущать другихъ, во, напротивъ, укрѣпляетъ ихъ, указываетъ имъ на благочестивое поведеніе животныхъ: "Слоны имѣютъ нѣкоторое отношеніе къ религіи; совершивъ различныя очищенія и омовенія, они подымаютъ хоботъ, какъ руку, и, устремивъ глаза на восходящее солнце, въ теченіе нѣсколькихъ часовъ стоятъ, погруженные въ созерцаніе и размышленіе". А теперь, царь природы, человѣкъ, постарайся понять, и вы, считающіе себя вѣнцомъ творенья, поучайтесь трогательнымъ примѣрамъ этихъ животныхъ. Энциклопедисты, несмотря на все богатство своего воображенія въ такихъ вещахъ, не найдутъ для поученія вѣрующихъ ничего лучше этихъ благочестивыхъ слоновъ.
Но почему же здѣсь, какъ и во многихъ мѣстахъ своей книги, какъ напримѣръ въ апологіи Раймонда Зейбонда, этомъ неизчерпаемомъ арсеналѣ для будущихъ пиррониковъ, почему Монтэнь находитъ удовольствіе сравнивать васъ съ животными? Онъ хочетъ унизить и ослабить человѣческій разумъ, высмѣять "груду глупостей человѣческой науки", и эту надменную философію, "которая хвастаетъ тѣмъ, что нашла горошину въ пирогѣ". Здѣсь философы измѣняютъ предводителю своей банды; они считаютъ, что своей энциклопедіей они распространяютъ науку и прославляютъ разумъ. Никогда ни одинъ вѣкъ не слышалъ (Монтэнь сбѣжалъ бы отъ этого) такого перезвона философическихъ мозговъ. Поэтому философы предоставятъ Монтэню всѣ его шутки и щелчки по адресу разума; это не входитъ въ игру энциклопедистовъ, потому что они также смѣлы въ своихъ раціоналнетическихъ утвержденіяхъ, какъ Монтэнь робокъ въ своихъ "догадкахъ". Они не унаслѣдуютъ отъ Монтэня и его стиля, хотя съ удовольствіемъ сдѣлали бы это. Приведя одно мѣсто изъ "Опытовъ", Дидро восклицаетъ, что за эту страницу Монтэня онъ отдалъ бы лучшую изъ своихъ страницъ, то читатель не можетъ съ нимъ не согласиться. Надо сознаться, что сказать о стилѣ энциклопедистовъ только то, что онъ не стоитъ стиля Монтэня -- это очень снисходительно. Жить, какъ Раблэ, о сомнѣваться, какъ это дѣлаетъ иногда Монтэнь, будетъ называться въ слѣдующемъ вѣкѣ вольнодумствомъ нравовъ и вольнодумствомъ вѣры. Эти свободомыслящіе люди дополняли свое воспитаніе, благодаря эпикурейцамъ возрожденія, съ которыми они знакомились различнымъ способомъ. Въ свитѣ Екатерины Медичи во Францію пріѣхали итальянцы, которые привезли въ своихъ сундукахъ рецепты и для излѣченія больного тѣла отъ недуговъ, и для освобожденія грѣшной души отъ угрызенія. Такимъ итальянцемъ былъ, напримѣръ, Руджіери, который, по словакъ Бэйля, всю жизнь составлялъ гороскопы и умеръ атеистомъ. Были среди нихъ и не такіе шарлатаны, болѣе опасные для установленной религіи, какъ, напримѣръ, философъ пантеисть Бруно, защищавшій въ Сорбонѣ смѣлый тезисъ: "Intellectus in inveetigando sitliber non ligatus" (умъ въ изслѣдованіи да будетъ свободенъ, а не связанъ). Наконецъ, Ванини, имѣвшій во Франціи друзей и многочисленныхъ учениковъ, котораго слушали и чествовали въ столькихъ большихъ городахъ, пока этотъ "бѣдный мотылекъ, прилетѣвшій изъ глубины Италіи, не сгорѣлъ на кострѣ Лангедока" {Ванини былъ сожженъ въ Тулузѣ въ 1619 году.}. Многіе, по словамъ Ла-Брюера, "окончательно губятъ себя длинными путешествіями", главнымъ образомъ, по Италіи. Это подтверждается примѣромъ Баро, который, какъ говорить Gui-Patin, "уѣхалъ въ Италію съ нѣсколькими зернами вольнодумства, а вернулся уже совершенно конченнымъ". Наконецъ, многіе итальянцы пробрались черезъ горы не лично, но въ своихъ книгахъ, продававшихся изъ рукъ въ руки. Напримѣръ, странныя книги Кардана, переведенныя въ 1556 г. нѣкіимъ Ришардомъ Бланкомъ, книги, въ которыхъ первое мѣсто занимала природа -- мать людей, и гдѣ очень убѣдительно излагались возраженія магометанъ противъ христіанской религіи. Онъ былъ не очень благочестивъ, говорить Бэйль, и изъ его доктринъ можно вывести, "что у насъ душа такая же смертная, какъ и у собаки". Высказавшись по поводу ереси Кардана и Ванини, отецъ Гарасъ прибавляетъ: "съ нѣкоторыхъ поръ у насъ появилась шайка атеистовъ, которые состряпали смѣсь изъ всѣхъ этихъ выдумокъ". А онъ былъ въ курсѣ вольнодумства, потому что его книга вышла въ 1623 году.
Что эти атеисты и вольнодумцы были достаточно многочисленны, чтобы внушить серьезное опасеніе церкви, -- это доказывается не столько спорными подсчетами Ляну и отца Мерсена, сколько набожнымъ ожесточеніемъ, съ которымъ набрасываются на нихъ, и съ кафедры, и въ книгахъ, Боссюэ, Бурдалу, Масильонъ и Оаскаль.
Вольнодумцы не писали по той простой причинѣ, какъ развязно говоритъ отецъ Гарасъ, "что хворостъ боится огня".
Но современники оставили намъ подробныя свѣдѣнія объ ихъ образѣ мыслей и жизни. Мы находимъ ихъ, прежде всего, у проповѣдниковъ, боровшихся противъ нихъ, у Бэйля, который, подъ видомъ опроверженія, тщательно воспроизвелъ и усилилъ всѣ ихъ нападки на религію. И, наконецъ, у этого неосторожнаго отца Гараса, этого крикуна, который, желая высмѣять и оскорбить ересь и кощунство, наивно вульгаризировалъ и распространилъ ихъ.
Что касается ихъ нравовъ, то мы можемъ признать вмѣстѣ съ ихъ поносителемъ, что большинство изъ нихъ "принадлежало къ ордену Бутылки, что они расцвѣли въ Парижѣ, какъ ливера вокругъ винныхъ бочекъ". Но даже, если это было и такъ, все-таки они были не хуже той толпы лицемѣрныхъ царедворцевь, которые были набожны, потому что король былъ набоженъ, и, по словамъ автора "Персидскихъ писемъ", имѣли такую благочестивую внѣшность, что врядъ-ли были христіанами въ душѣ.
Они, конечно, были не правы, что слишкомъ много философствовали съ кубкомъ въ рукѣ, какъ Сократъ въ Пирѣ. Но ихъ ли вина, что въ XVII вѣкѣ нельзя было быть безбожнымъ и въ то же время не былъ безнравственнымъ, хотя бы по репутаціи?