Мораль такъ не осторожно была поставлена въ зависимость отъ религіи и отъ одной только религіи, что, отталкивая религію, приходилось неизбѣжно отказываться и отъ морали, которая или должна быть религіозной, или совсѣмъ не быть. "Нѣтъ морали, сказалъ Боссюэ, кромѣ той, которая основана на таинствахъ". Разъ таинства вызываютъ сомнѣнія, то у морали нѣтъ больше устоевъ. Тогда была извѣстна только исключительно религіозная мораль, и безвѣріе было фатальнымъ переходомъ къ безнравственности. И обратно, преступать установленную мораль, значило оскорблять неразрывную съ ней религію, и вольнодумцамъ казалось, что, развлекаясь и наслаждаясь, они идутъ противъ церкви и ея служителей, они были безнравственны по безвѣрію.
Быть можетъ, со мной согласятся также, что, если янсенизмъ имѣлъ въ ХVIII вѣкѣ то преобладающее вліяніе, которое ему не безъ основанія приписываютъ, то совершенно естественно, что ужасныя требованія его аскетической морали возмутили человѣческую природу и, не желая быть подавленной, она разнуздалась, бросилась въ худшія крайности. Общество, желавшее вмѣстѣ съ янсенистами стать ангеломъ, кончило тѣмъ, что стало звѣремъ сначала съ вольнодумцами, а позже съ повѣсами временъ регентства. Такъ въ Англія реакція противъ пуританъ, противъ святыхъ арміи Кромвеля кончилась распущенностью нравовъ при Карлѣ П. При этомъ королѣ проснулась веселая Англія и тогда, какъ въ эпоху регентстаа, вольнодумство, говоритъ Гринъ, "стало отличіемъ истиннаго дворянства".
Въ концѣ XVII вѣка набожность Людовика XIV и связанная съ ней обязанность придворныхъ казаться такими же набожными, какъ и онъ, должна была вызвать названныя печальныя послѣдствія. Тѣ, кто не былъ свободенъ среди бѣла дня, становился распутнымъ при закрытыхъ дверяхъ. Отсюда эта застольная философія, такъ скандализировавшая отца Гараса. Теперь мы можемъ себѣ позволить судить о вольнодумцахъ немножко иначе, чѣмъ судили о нихъ отецъ Гарасъ и проповѣдники того времени, т.-e. иначе, чѣмъ это дѣлали ихъ враги. Надо думать, что изъ 50 тысячъ парижанъ атеистовъ, насчитанныхъ отцомъ Мерсеномъ, и о жизни которыхъ мы ничего не знаемъ, не всѣ 50 тысячъ были пьяницами, какъ сказалъ Гарасъ, и что безъ сомнѣнія въ тогдашнемъ содомѣ можно было бы найти нѣсколько честныхъ людей, не вѣрующихъ, не только потому, что это давало имъ возможность удовлетворять, какъ говорилъ Бурдалу, "ихъ грязныя желанія" {Бэйль, жизнь котораго намъ извѣстна, былъ безукоризненно честнымъ человѣкомъ, а Спиноза святымъ. Giu Potin писалъ одному изъ своихъ друзей за нѣсколько дней до Фронды: "Ноуе, близкій другъ Гасенди, пригласилъ насъ троихъ поужинать въ его загородныя домикъ, гдѣ мы будемъ кутить, но какъ кутить! Ноуе пьетъ только воду и никогда не пробовалъ вина. Гасенди, такой хворый, что не смѣетъ пить, и воображаю, что если попробуетъ, то весь сгоритъ. Я тоже почти не пью и все-таки это будетъ кутежъ, но философскій, а быть можетъ и хуже. Мы всѣ не боимся буки, исцѣлились отъ угрызеній этого тирана нашея совѣсти и, быть можетъ, подойдемъ довольно близко къ алтарю". (Письма).}. Эти люди не могли жить и думать по своему т.-е. честно, но въ разрѣзъ предписаніямъ и догматамъ церкви, не подпадая анаѳемѣ Боссюэ и оскорбленіемъ отца Гараса. Не надо забывать, что это было несчастьемъ того времени; въ немъ нельзя обвинять Боссюэ, но можно желать появленія Вольтера. Янсенизмъ умеръ къ концу вѣка; мистицизмъ Фенелона осужденъ въ Римѣ и протестанты изгнаны изъ Франціи. Офиціальная церковная доктрина всюду торжествуетъ.
Куда же скроется независимая мысль? Она скроется въ невѣріе, потому что церковь требуетъ безграничнаго подчиненія незыблемой догмѣ. Для Боссюэ "новшество" это то, что отличаетъ всякую ересь, то, за что она впередъ осуждена. Ересь вольнодумцевъ часто состояла въ томъ, что они во имя разума протестовали противъ традиціоннаго суевѣрія. Извѣстно, что вѣра въ колдуновъ существовала еще въ XVII вѣкѣ, и что Раблэ думалъ, "въ этомъ, какъ и во всемъ необыкновенномъ, надо выбирать между вѣрующими душами и сомнѣвающимися умами". А въ XVI вѣкѣ любимый авторъ вольнодумцевъ Монтень, встрѣтивъ колдунью, сказалъ, что она "скорѣе заслуживаетъ чемерицы, чѣмъ цикуты". Во всякомъ случаѣ здравый смыслъ вольнодумцевъ смѣялся надъ нелѣпыми суевѣріями, и богословье обращало ихъ спасительный скептицизмъ въ суевѣріе.
Какъ видно, церковь, борясь съ суевѣріями, въ то же время поддерживала и освящала главное -- источникъ всѣхъ остальныхъ: вѣру въ дьявола. И вольнодумцы особенно старались разрушить власть этого послѣдняго, такъ какъ они вѣрили въ дьявола еще менѣе, чѣмъ въ Бога {"Общее мнѣніе среди христіанъ, говоритъ Бэйль, что, если есть черти, то есть и Богъ и что тѣ, кто совсѣмъ не вѣрятъ въ Бога, не вѣрятъ и въ существованіе чертей. (Dictionnaire art. Ruggeri)".}.
Посмотримъ теперь, какъ вольнодумцы проложили пути и подготовили умы къ появленію Вольтера. Они осмѣливаются сами, самостоятельно, размышлять о религіи -- это и является ихъ главной характерной чертой.
Вотъ въ этомъ-то и заключалась -- по убѣжденію всѣхъ догматиковъ, боровшихся съ ними -- ихъ главная и преступная ересь. Отличительное свойство еретика (говоритъ Боссюэ), т.-е. того. кто имѣетъ свои собственныя особыя мнѣнія -- это привязываться къ своимъ мыслямъ. Вольнодумцы -- это "самочинные" умы, "любознательные" или же "сбившіеся съ прямого пути". У нихъ много общаго съ Монтэнемъ, который "соединялся лишь съ самимъ собой", и съ "реформаторами", замѣнившими индивидуальнымъ сужденіемъ все міровое ученіе церкви. Только въ отличіе отъ "реформаторовъ" они противопоставляли господствующей ортодоксальности не индивидуальную вѣру, а независимый скептицизмъ; въ отличіе отъ Монтэня они нападали на религію не съ помощью неясныхъ, имѣющихъ двойственный смыслъ словъ, -- а прямо называя вещи своими именами, говоря "Іисусъ Христось" тамъ, гдѣ Монтэнь говорилъ "Пиѳагоръ" -- тогда какъ думалъ, быть можетъ, совсѣмъ о другомъ. Все это говорилось, разумѣется, между собою и при закрытыхъ дверяхъ, а публично они, -- также какъ и Монтэнь въ своей книгѣ, -- громко заявляютъ о полной покорности святой непогрѣшимой римской церкви. Печальный конецъ Ванини и заключеніе въ тюрьму Теофиля научили "вольнодумцевъ" молчанію въ общественныхъ мѣстахъ; вотъ почему они приняли девизъ итальянскихъ скептиковъ: "Intus ut libet, forie ut mos est" (тайно гдѣ угодно, открыто гдѣ можно).
На улицахъ, въ толпѣ "въ силу благопристойности и требованій государства", всѣ они были прекрасными христіанами, но въ своемъ тѣсномъ кругу, за столомъ языки развязывались и тогда они проявлялись въ истинномъ свѣтѣ: in vino veritas.
Никогда, быть можетъ, -- и это нужно отмѣтить -- не говорили о церкви въ такихъ смѣлыхъ и непочтительныхъ выраженіяхъ: это уже не были традиціонныя шутки надъ монастырями и монахами, теперь осмѣливались входить въ святилище съ насмѣшками на устахъ и издѣвательствамъ подвергались основы и даже догмы религіи. "Зачѣмъ -- говорили они, напримѣръ -- нужно ломать голову надъ изученіемъ такихъ вопросовъ столь малаго значенія, какъ воплощеніе Мессія, евхаристія и другія тонкости религіи? Это хорошо лишь для слабыхъ умовъ черни и ханжества женщинъ". Чего только не говорятъ намъ объ адѣ? Однако, замѣчали они, "никто никогда не возвращался оттуда" не давалъ намъ свѣдѣній о немъ! Это пугало на коноплянникѣ, страшное только для дѣтей". Затѣмъ, какъ согласить вѣчныя муки съ благостью Бога? Что касается рая -- то это, конечно, такая же химера, какъ и адъ, и, кромѣ того, если бы онъ былъ дѣйствительно такимъ, какимъ его намъ рисуютъ -- то онъ былъ бы въ высшей степени скучнымъ. "Что могутъ дѣлать въ раю Енохъ и Илія съ утра до вечера?" Но существуетъ ли, наконецъ, и самъ Богъ? можетъ быть; во всякомъ случаѣ здѣсь, на землѣ, его присутствіе не замѣтно, особенно, если обратимъ вниманіе на то, какъ распредѣлено добро и зло. "Вольнодумцы -- говоритъ Боссюэ -- объявляютъ войну Божественному провидѣнію и самымъ сильнымъ возраженіемъ противъ него считаютъ распредѣленіе жизненныхъ благъ и страданій между людьми; распредѣленіе несправедливое, неправильное, безъ всякаго различія между добрыми и злыми. За этимъ возраженіемъ невѣрующіе укрѣпляются, какъ въ неприступной крѣпости" {Sermons sur la Providence.}.
Но, если все это ложно, -- то значитъ не только церковь? но и библія лгала? "Дѣйствительно, библія весьма милая книга, въ которой содержится множество прекрасныхъ вещей, но врядъ ли можно заставить вѣрить свѣтлый разумъ всему, что тамъ находится, вплоть до хвоста собаки Товита. На первыхъ же страницахъ мы встрѣчаемъ змѣя, ведущаго бесѣды. Это было безъ сомнѣнія тогда, когда животныя говорили. Затѣмъ Господь Богъ былъ мало предусмотрителенъ, выбравъ змѣя для искушенія Евы, такъ какъ всѣ женщины боятся змѣй. Богъ проклялъ его и обрекъ на ползанье; что же, раньше онъ ходишь -- или леталъ?" Изъ библейскихъ сказаній -- приходили они къ выводу -- необходимо уничтожить добрую половину. Въ сущности, всѣ эти фантастическіе разсказы, чудеса, непонятныя догмы -- не что иное, какъ изобрѣтеніе священнослужителей для своихъ собственныхъ выгодъ".