Если мы воспроизвели всѣ эти выраженія отца Гараса, то потому, что на него, очевидно, можно положиться: онъ не выдумываетъ богохульствъ. Если онъ повиненъ въ нѣкоторомъ сгущеніи красокъ при описанія нравовъ вольнодумцевъ, настолько грязныхъ по его словамъ, что "вся вода Сены не могла бы смыть ихъ пятенъ", то, наоборотъ, онъ рисуетъ совершенно правдиво ихъ насмѣшливый атеизмъ; всѣ здѣсь есть -- вольные обороты, шутовскія словечки, сохраненъ даже тонъ и насмѣшливое зубоскальсгво.
Эта книга казалась настолько вѣрной въ ту эпоху, когда была написана -- что ее называли тогда, по словомъ Ноде: "l'Athéisme rйduit en art". Читая слова "вольнодумцевъ" въ книгѣ Гарасса -- можно подумать, что мы уже въ восемнадцатомъ столѣтіи: они выражались, шутили, издѣвались такъ же, какъ впослѣдствіи самъ Вольтеръ, и Дидро былъ правъ, когда писалъ: "У васъ были современники при Людовикѣ XIV" {Art. Encyclopédie.}.
Если мы откроемъ въ "Энциклопедіи статью эпикуреизмъ", то увидимъ ясно выраженную связь между двумя столѣтіями. Отъ Гассевди и его послѣдователей Шаппелля, Мольера, аббата де Шолье, прямой путь шелъ къ дому Нинонъ де-Ланкло, затѣмъ черезъ школы Отейля, Ане и Темиля -- мы приходимъ къ школѣ Sceaux, гдѣ встрѣчаемъ Фонтенелля и наконецъ Вольтера. Вотъ, приблизительно весь рядъ этихъ эпикурейцевъ и скептиковъ, которые протягиваютъ другъ другу руки изъ одного вѣка въ другой, черезъ сатурналіи регентства.
Вольнодумцы являются предшественниками философовъ, какъ Шатонефъ былъ крестнымъ отцемъ Вольтера. Можно-ли, однако, сказать что "вольтеріанство" цѣликомъ предшествовало Вольтеру и что вольнодумцевъ ничто не отдѣляетъ отъ Энциклопедистовъ?
Конечно, мы этого не говоримъ, между тѣми и другими все же остается большое разстояніе; энциклопедистовъ отъ вольнодумцевъ отдѣляетъ уже одно лишь появленіе Декарта и Бэйля и все то, чѣмъ обогатили и углубили эта два великіе ума свободную мъісль.
Всѣ вольнодумцы только сомнѣвающіеся, но не учителя, они уходили отъ церкви, но не объявляютъ ей открыто войны, и даже возраженія, какія они дѣлаютъ противъ ея догмъ, въ своемъ тѣсномъ замкнутомъ кружкѣ, не имѣютъ за собой какого-либо принципа, который выдивгался бы ими противъ принципа авторитета.
Ихъ умъ не поднимается такъ высоко, онъ довольствуется высмѣиваньемъ подробностей, во не мечтаетъ создать истинныя и разумныя убѣжденія на мѣстѣ ихъ утраченной вѣры -- и даже не совсѣмъ безнадежно утраченной. Несмотря на всѣ ихъ отрицанія, вѣра у нихъ вновь вспыхиваетъ въ страшный часъ, какъ плохо потушенная свѣча, прежде чѣмъ совсѣмъ погаснуть.
Очень немногіе изъ нихъ въ эту, по выраженію Монтэня, роковую минуту нашей встрѣчи со смертью сохраняли, какъ Сентъ-Эвремонъ, веселое расположеніе духа истиннаго вольнодумца. На вопросъ священника, посѣтившаго его передъ смертью, не желаетъ ли онъ примириться съ церковью, Сентъ-Эвремонъ отвѣтилъ: "Я очень бы желалъ примириться... съ аппетитомъ".
Большинство изъ нихъ, какъ говоритъ Бэйль, въ послѣднія минуты жизни вновь возвращались на лоно церкви: "всѣ они умирали такъ же, какъ и всѣ вѣрующіе, исповѣдовавшись и пріобщившись". И Бэйль объясняетъ это той причиной, на которую мы уже указали выше. "Почти всѣ тѣ, кто жили безъ религіи, еще только сомнѣвались, но не пришли къ увѣренности". Въ ту эпоху только религія обладала или претендовала на обладаніе непоколебимой увѣренностью, и отказаться тогда отъ религій значило обречь себя, какъ сказалъ Монтэнъ объ атеистахъ своего времени, "на тѣ поверхностныя впечатлѣнія, которыя, рождаясь въ оргіяхъ освобожденнаго ума, влекутъ насъ въ туманную область фантазій".
Скоро эта увѣренность, которой до тѣхъ поръ недоставало вольнодумцамъ, искавшимъ ее за предѣлами вѣры, была найдена: Декартъ, исходившій, какъ и они, изъ сомнѣнія, безъ помощи откровенія "нашелъ истину, непоколебимую какъ скала".