Надо замѣтить, что здѣсь важно не только при помощи простого здраваго смысла -- какъ это дѣлалъ часто самъ Вольтеръ и, иногда, къ сожалѣнію, съ очень узкой точки зрѣнія, -- отвергнутъ баснословные разсказы или нелѣпые факты. Дѣло было въ томъ, чтобы написать естественную исторію человѣчества, прилагая къ ней естественнонаучный методъ. "Мы принимаемъ здѣсь во вниманіе только вторичныя причины", повторяетъ безпрестанно Вольтеръ въ своемъ "Философскомъ Словарѣ"; этими вторичными причинами служатъ чувства и мнѣнія людей, а въ особенности прирожденныя имъ страсти; онѣ-то, встрѣчая или преграду, или помощь во внѣшнихъ силахъ природы, опредѣляютъ ходъ исторіи: "Если люди, появившіеся послѣ потопа, стали хуже своихъ предковъ, и если они съ вѣками становятся преступнѣе, то въ этомъ проявляется дѣйствіе Провидѣнія; но мы не проникаемъ въ это страшное Святая святыхъ; мы разсматриваемъ здѣсь только обыкновенную природу" { Diction, philosophique: art. Changements arrivés dans le globe. }. А она различна въ человѣкѣ и въ животномъ не по существу, а только по степени, такъ какъ, -- говоритъ позднѣе Кондорсе, -- животныя хоть и грубо, но чувствуютъ, разсуждаютъ и, наконецъ, живутъ обществомъ. Поэтому, -- продолжаетъ тотъ же философъ, -- для объясненія прогресса человѣческаго рода не къ чему искать какой-то существенной разницы между человѣкомъ и животными. Бюффонъ, приступая къ своей естественной исторіи, заявляетъ, что "человѣкъ долженъ отнести самого себя къ классу животныхъ". Но еще раньше Бюффона, Кондорсе и Вольтера, авторъ Духа законовъ своей теоріей климатовъ ввелъ въ науку государственнаго права (въ широкомъ смыслѣ) понятіе о детерминизмѣ, заимствуя его у наукъ естественныхъ. Своимъ знаменитымъ опредѣленіемъ: "Законы суть необходимыя отношенія, вытекающія изъ природы", онъ говоритъ, что законы не произвольный выдумки, а несомнѣнно вызваны естественными причинами, каковы: "природа человѣка", климатъ, религія, или, выражаясь точнѣе, соотношенія всѣхъ этихъ вещей между собой. Такимъ образомъ, законы людей, исторія этихъ законовъ и даже ихъ происхожденіе объясняются естественными причинами также точно, какъ происхожденіе, нравы, самыя общества животныхъ. Существованіе американскихъ племенъ, являвшихся какъ бы живымъ опроверженіемъ моногенетической теоріи человѣчества, ставило въ затрудненіе ученыхъ ХVIII вѣка, и Вольтеръ замѣтилъ, что этотъ фактъ нисколько не удивительнѣе существованія въ Америкѣ мухъ. Итакъ XVIII вѣкъ отводитъ должное мѣсто во вселенной -- землѣ, "этому комочку грязи", а на землѣ -- человѣку, "человѣку-животному", по выраженію Кондорсе. Человѣкъ не представляется больше существомъ, стоящимъ особнякомъ и какъ бы чудеснымъ среди другихъ формъ бытія. Это существо, принадлежащее природѣ, несомнѣнно болѣе совершенно, чѣмъ другія; но всѣ его совершенства, все то, чѣмъ онъ возвышается надъ животными, объясняется только медленнымъ развитіемъ его прирожденныхъ способностей. Въ наше время выражаются такъ: "Намъ также невозможно, изслѣдуя основы нашей психической и соціальной жизни, замыкаться въ границахъ нашей породы, какъ невозможно понять физическое состояніе человѣка, не принимая въ разсчетъ состояніе низшихъ животныхъ" {Westermarck: Origine du mariage dans l'espиce humaine, Alcan, p. 10.}.
Безъ всякаго сомнѣнія, этотъ афоризмъ даже въ наши дни еще оспаривается. Вотъ другое положеніе, съ которымъ всѣ согласны, -- что науки взаимно помогаютъ другъ другу и что ученые нуждаются также другъ въ другѣ. А между тѣмъ энциклопедисты не только распространили эту идею, ставшую съ тѣхъ поръ взбитой истиной, но и доказали всѣмъ ея очевидность и плодотворность. На каждой страницѣ большого словаря они ссылаются на безпрестанныя заимствованія, которыя дѣлаютъ другъ у друга науки, не имѣвшія, казалось, между собою ничего общаго: "очевидная услуга, которой нельзя оспаривать у энциклопедіи, это то, что она сблизила всѣ отрасли знанія" {Lemontoy: Eloge de Morellet. }. Итакъ, пусть ученые не уединяются, какъ бывало раньше, и не замыкаются въ свои спеціальности, не вѣдая остальныхъ и пренебрегая ими, такъ какъ, если они не знакомы со смежными науками, они не знаютъ даже собственной: "Если не знаешь всего (Дидро хочетъ сказать: но немногу обо всемъ), не знаешь толкомъ ничего: не знаешь, куда клонится одно, откуда происходитъ другое, куда нужно помѣстить ту или иную вещь" {Дидро. V, 425. Уже Паскаль сказалъ: "Такъ какъ всѣ вещи -- и причины и слѣдствій, и посредственны и непосредственны, и всѣ другъ друга поддерживаютъ при помощи естественной и незамѣтной нити, связующей вещи самыя отдаленныя и самыя различныя, я считаю невозможнымъ познать части, не познавъ цѣлаго, точно также, какъ не считаю возможнымъ познавать части независимо одну отъ другой". (Edit. Havet, I, 7). Но для Паскаля это именно я служитъ окончательнымъ подтвержденіемъ нашего безсилія познать вещи. Позднѣе, въ своемъ Предисловіи къ Histoire de l'Académie des sciences (исторія академіи наукъ) (1699), Фонтенель утверждалъ существованіе "солидарности между науками" и, въ то время, "постоянства законовъ природы" (см. Brunetière, Manuel, 231), и провозглашалъ, такимъ образомъ, основные принципы энциклопедіи.}.
Еще не успѣлъ истечь восемнадцатый вѣкъ, какъ уже систематическій взглядъ на человѣческія знанія сталъ проникать въ жизнь при помощи одного грандіознаго произведенія по вѣрному и краснорѣчивому выраженію Лемонте: "Родился институтъ, и энциклопедія ожила". Извѣстно, кромѣ того, какое большое мѣсто было отведено въ энциклопедіи описанію ремеслъ, и сколько кропотливаго труда приложилъ Дидро къ редактированію техническихъ статей и къ улучшенію рисунковъ. И вотъ результатъ: консерваторія искусствъ и ремеслъ является самымъ разительнымъ примѣромъ вліянія энциклопедистовъ; это, такъ сказать, (по выраженію директора этой школы) "сама энциклопедія въ дѣйствіи" {Сообщеніе полковника Лосседа (Laussédat), сдѣланное въ Бордо, 1887, Нац. тип.}. Декретъ Конвента, основавшаго консерваторію (19 вандеміера, III года), говорилъ: "Въ ней будутъ объяснять устройство и употребленіе орудій и машинъ, полезныхъ для искусствъ и ремеслъ". Это и есть именно то, что сдѣлалъ Дидро, и сдѣлалъ первый, въ своихъ удивительныхъ статьяхъ въ энциклопедіи: "энциклопедисты какъ будто хотѣли дать полное описаніе существующихъ знаній съ той цѣлью, чтобы облегчить послѣдующіе ихъ успѣхи" {Laussédat. Рѣчь при открытіи научнаго конгресса въ Оравѣ, въ 1888 г. Revue scientifique. 31 м. 1888.}.
А въ наше время, наши возрождающіеся университеты, по духу своего преподаванія, развѣ не живая энциклопедія? Подробности по этому слишкомъ общественному вопросу были бы здѣсь излишни, мы ограничимся ссылкой на лицо, наиболѣе авторитетное въ этой области: "Планъ высшаго образованія, введенный у насъ революціей, былъ составленъ подъ вліяніемъ философій восемнадцатаго вѣка. Высшее образованіе съ его научнымъ направленіемъ было для раціоналистической истины тѣмъ же, чѣмъ были въ средніе вѣка университеты съ ихъ теологическимъ направленіемъ для истины религіозной. Относительно этого начала Конституанта, Законодательный Корпусъ, Конвентъ, Совѣтъ пяти сотъ держатся одного мнѣнія. Все, что съ тѣхъ поръ было сдѣлано во Франціи, при всѣхъ режимахъ, для развитія высшаго образованія, коренится въ революціи и восходитъ къ той эпохѣ" {L. Liard: L'Enseigneme nt supérieur en France, 1789--1889, I, 310.}.
Таковы были практическіе результаты этого обширнаго научнаго синтеза, который попытался выработать энциклопедію. Она хотѣла представить читателю въ сжатомъ видѣ весь запасъ знаніи, добытыхъ о мірѣ, а развѣ наши университеты не представляютъ того, что Дону (Daunou) сказалъ объ институтѣ: "Онъ будетъ собраніемъ всей наличной учености".
Но мы позволимъ себѣ напомнить слѣдующее: чтобы составить этотъ великій систематическій и толковый словарь, чтобы доказать, какъ это сдѣлали его составители, взаимную зависимость наукъ между собою, недостаточно было быть, какъ Дидро, Даламберъ и Вольтеръ, только энциклопедистами, т.-е. имѣть очень разнообразный и почти универсальныя знанія. Нужно было еще понимать, какъ это превосходно сказалъ Даламберъ въ заголовкѣ энциклопедіи, что "вселенная для того, кто сумѣлъ бы охватить ее однимъ взоромъ, представляетъ одно цѣльное явленіе одной великой истины". Итакъ, недостаточно сказать, что въ XVIII вѣкѣ всѣ науки роднятся между собой; для этихъ философскихъ умовъ въ сущности есть только одна наука, это, еще разъ повторяю, наука о природѣ.
II. Разумъ.
Если, для философскаго ума, существуетъ только одна наука, -- наука о природѣ, то, дли ума истинно-критическаго, существуетъ только одинъ методъ, -- методъ раціональный. Правда, еще до энциклопедистовъ, Декартъ въ очень ясныхъ выраженіяхъ провозгласилъ, что "всѣ науки вмѣстѣ взятыя -- ничто иное, какъ умъ человѣческій, который всегда единъ" { Rиgles pour la direction de l'esprit: Premiиre rиgle. }, и поэтому нельзя примѣнять различные методы въ "наукакъ, такъ тѣсно связаннымъ между собою"; наконецъ, мы знаемъ, что Декартъ признавалъ только методъ раціоналистическій. Итакъ, XVIII вѣкъ, руководимый въ своихъ поискахъ истины, не традиціей или авторитетомъ, а единственно разумомъ, является, повидимому, только ученикомъ Декарта. Да, но съ той оговоркой, что XVIII вѣкъ развилъ и исправилъ положенія своего учителя, и въ этомъ обнаружилъ оригинальность своихъ мыслителей. Были, съ одной стороны, вопросы имѣвшіе, напр., отношеніе къ религій и политикѣ, которые Декартъ и весь XVII вѣкъ не дерзали, благодаря общеизвѣстнымъ условіямъ, подвергать изслѣдованію, т.-е. разрушающей критикѣ раціоналистическаго метода. Въ XVIII вѣкѣ, напротивъ, ничто не ускользаетъ отъ смѣлаго контроля разума. Съ другой стороны, разумъ Декарта есть разумъ геометровъ, т.-е. тотъ, который отправляется отъ извѣстныхъ простыхъ истинъ, опредѣленій или аксіомъ, и выводитъ изъ нихъ математическимъ путемъ всѣ логическія слѣдствія, нисколько не думая о томъ, что дѣйствительность, при ближайшемъ знакомствѣ съ ней, могла бы разбить всѣ эти красивыя и хрупкія построенія а priori. Но кромѣ разума математиковъ есть еще иной (или если хотите, иной способъ пользованія имъ), -- это разумъ тѣхъ, которые, въ XVIII вѣкѣ, изучаютъ природу, т.-e. наблюдаютъ ее собственными глазами, а не выдумываютъ ея изъ своего метафизическаго угла. Правда, оба эти метода, одинаково раціональные, но употребляющіе противоположные другъ другу пріемы, такъ какъ одинъ ведетъ отъ общихъ принциповъ въ частнымъ слѣдствіямъ, а другой -- отъ частныхъ явленій къ общимъ законамъ,-- оба эти метода царили одновременно въ XVIII вѣкѣ. Такъ, напр., разумъ геометра продиктовалъ Монтескье нѣкоторыя главы его Духа законовъ, помогъ ему "увидѣть, какъ разъ установленыя общія положенія подчиняютъ себѣ частные факты". Разумъ естественника, напротивъ, научаетъ Бюффона "изучать и толковать естественную исторію. Онъ говоритъ, что "единственная и истинная наука состоитъ въ познаніи фактовъ, а математическія истины даютъ только опредѣленія и потому вполнѣ произвольны, чего нельзя сказать о естественно-научныхъ истинахъ".
Повидимому, только во второй половинѣ вѣка, въ то время, когда медленно воздвигается зданіе Энциклопедіи, и въ особенности съ того момента, какъ, но вѣрному замѣчанію Дидро, геометріи начинаетъ уступать мѣсто естественнымъ наукамъ, методъ экспериментальный {Въ 1775 г. Дидро пишетъ: "Всѣ умы охвачены общимъ интересомъ къ естественной исторіи, анатоміи, химіи и экспериментальной физикѣ". (art Encyclopédie).}, завоевываетъ себѣ болѣе широкую область. Однако ему не удалось вытѣснить метафизическаго метода, такъ какъ скорѣе на метафизическіе, а не на "ораторскіе пріемы", которыхъ такъ не любитъ Тэнъ, слѣдуетъ возложить отвѣтственность за рискованныя теорія и построенія а priori, въ которыхъ такъ часто упрекали XVIII вѣкъ. Тѣмъ не менѣе за учеными этого вѣка остается та заслуга, что во многихъ, если не во всѣхъ, вопросахъ они умѣло примѣняли настоящій экспериментальный методъ, а это уже представляетъ дѣйствительный шагъ впередъ сравнительно съ XVII вѣкомъ. Химикъ Гольбахъ, во второй половинѣ философскаго вѣка, выражается опредѣленно: "Наша способность производить опыты, воспроизводить ихъ въ своей памяти, предчувствовать ихъ результаты, составляетъ то, что опредѣляютъ словомъ разумъ. Безъ опыта -- нѣтъ разума" { Syst. de la Nature, I, 142. Точно также Бюффонъ: " Обдуманными опытами... мы заставляемъ природу раскрывать свои тайны". Предисловіе къ его переводу Гадеса: Statique des végétaux. }.
Разумъ картезіанцевъ очень далекъ отъ этого, и энциклопедисты гораздо больше были проникнуты духомъ Бэконовскаго Novum orgaпит, чѣмъ Декартовскаго "Бесѣды о методѣ".