Именно этотъ экспериментальный и, если можно такъ выразиться, беконовскій разумъ, вопрошая природу, и пришелъ къ тѣмъ удачнымъ открытіямъ, на которыя мы только-что указали. Но до сихъ поръ мы говорили только о явленіяхъ физическаго міра. Какъ же, спрашивается, намѣрены были энциклопедисты изучать явленія міра нравственнаго? Казалось бы, по тому же методу, такъ какъ наука одна. Кондорсе, въ своей рѣчи при вступленій во французскую академію, говорилъ: "Вдумываясь въ науки нравственныя, нельзя не придти къ заключенію, что, такъ какъ онѣ, подобно естественнымъ наукамъ, опираются на наблюденіе фактовъ, то и должны слѣдовать одному и тому же методу". Объясняя, что разумѣлъ XVIII вѣкъ подъ словомъ природа, намъ приходилось говорить и о томъ, какъ Вольтеръ связалъ исторію человѣчества съ естественной исторіей и прилагалъ къ изученію исторіи методъ естественныхъ наукъ. Однако, въ области нравственныхъ наукъ, энциклопедисты не всегда оставались вѣры экспериментальному методу, который они такъ превозносили. Мы убѣдились въ этомъ, разсматривая, что было сказано ими новаго по тремъ капитальнымъ вопросамъ, которые они изучали съ особенной любовью, рѣзко выступающей въ ихъ произведеніяхъ, и обсуждали съ чистофилософской свободой: -- каково происхожденіе общества, религіи и естественной нравственности.
Какъ появились на землѣ человѣческія общества? На этотъ вопросъ энциклопедисты отвѣчаютъ двояко, смотря по тому, руководствуются ли они экспериментальнымъ или раціоналистическимъ методомъ а priori, т.-e., если мы прослѣдимъ ихъ затаенную мысль, смотря по тому, преслѣдуютъ ли они цѣли научныя или полемическія. Когда ученые XVIII вѣка выступаютъ, въ своихъ описаніяхъ путешествія или чисто научныхъ трудахъ, въ качествѣ ли наблюдателей нравовъ дикихъ племенъ или выясняютъ, по этимъ наблюденіямъ, слѣды отдаленныхъ обществъ, -- тогда они, далеко опережая въ этомъ отношеніи своихъ предшественниковъ, дѣлаютъ сближенія между человѣкомъ и животнымъ, "мастерству котораго, -- говоритъ Бюффонъ, -- надо больше удивляться, чѣмъ искусству человѣка"; -- въ обоихъ этихъ случаяхъ они являются вдвойнѣ иниціаторами. Восемнаднатый вѣкъ проложилъ, во-первыхъ, дорогу къ такъ называемой описательной соціологіи: эта наука идетъ не по стопамъ XVII вѣка, изучавшаго "человѣческую природу", но, скорѣе, продолжаетъ работу XVIII в., изучавшаго "различныя природы" различныхъ народовъ; особенно, когда хочетъ освѣтить самыя отдаленныя времена человѣчества и обращается къ народамъ, оставшихся въ дикомъ состояніи, т.-е. оставшихся въ значительной степени такими, какими должны были быть первобытные люди. Во-вторыхъ, XVIII вѣкъ предвосхитилъ ту мысль, что слѣды обычаевъ вашихъ первобытныхъ предковъ можно найти не только среди дикихъ племенъ, но что, можетъ быть, наукѣ о доисторическомъ человѣкѣ не мѣшаетъ кое-чему поучиться на животныхъ, которыхъ Бюффонъ помѣстилъ въ одинъ классъ съ человѣкомъ. Современный намъ философъ, Эспинасъ, проникнутый критически-научнымъ духомъ XVIII вѣка, описалъ соціальные нравы животныхъ въ сочиненіи, пользующемся заслуженной извѣстностью, подъ заглавіемъ: "Животныя общества". Самое заглавіе подтверждаетъ возможность того, что предвидѣли энциклопедисты, -- поставить исторію первобытныхъ человѣческихъ обществъ въ связь съ изученіемъ животныхъ.
Но, при составленіи этой исторіи, энциклопедисты, по правдѣ сказать, руководились не столько самыми фактами, сколько апріорными идеями. Дѣло въ томъ, что для реформаторовъ простое наблюденіе являлось слишкомъ медленнымъ методомъ и могло даже привести къ такимъ заключеніямъ, которыя были бы имъ вовсе не желательны. Проще было -- это было и скорѣе и вѣрнѣе -- выдумать отъ начала до конца первобытную исторію человѣчества, которая напередъ могла бы оправдать ихъ недовольство и жалобы на установившися общественный строй. Эти двѣ точки зрѣнія на происхожденіе обществъ, одна -- опытная, другая -- чисто раціоналистическая, чередуются въ Энциклопедіи, которая преслѣдовала и научныя цѣли и цѣли полемическія. Такую же двоякую точку зрѣнія мы находимъ и у публицистовъ того времени. Но у всѣхъ ихъ апріорныя теоріи берутъ значительный перевѣсъ надъ наблюденіемъ, потому что ихъ соціологія -- прежде всего соціологія писателей полемистовъ. Но и въ томъ видѣ, какъ она есть, она не перестаетъ быть для васъ вдвойнѣ интересной: она представляетъ, во первыхъ, интересъ историческій -- отыскать причину, заставившую философовъ выбрать то оружіе, которое они пустили въ ходъ, противъ существующаго строя, во вторыхъ, -- интересъ философскій и поэтому болѣе важный -- опредѣлить долю истины и долю новаго въ ихъ соціальныхъ теоріяхъ. Эта доля, по нашему мнѣнію, больше, чѣмъ обыкновенно принято считать, и раньше, чѣмъ приступить къ доказательству нашей мысли, замѣтимъ, что въ двухъ случаяхъ, судьба могла такъ сказать, помочь философамъ найти въ своихъ гипотезахъ истину, даже если бы они слѣдовали раціоналистическимъ путемъ. Для вполнѣ научной исторіи первобытнаго человѣчества у насъ всегда будетъ недостатокъ въ точныхъ и несомнѣнно достовѣрныхъ фактахъ, мы всегда будемъ принуждены, какъ и энциклопедисты, заполнятъ эти пробѣлы выдумкой, опережая исторію. Кромѣ того, трудно допустить, чтобы разумъ совершенно не участвовалъ въ первобытныхъ общественныхъ отношеніяхъ. Поэтому философы имѣли извѣстное основаніе обратиться къ собственному разуму, чтобы бросить свѣтъ на тѣ отдаленныя времена, относительно которыхъ научныя свѣдѣнія будутъ всегда отрывочны и гадательны.
Въ виду того, что основные взгляды XVIII вѣка на происхожденіе обществъ были тысячу разъ изложены ихъ противниками, намъ достаточно вкратцѣ напомнить ихъ читателю. Первобытные люди, учитъ энциклопедія, жили въ естественномъ состояніи, т.-е., безъ начальниковъ, полиціи и законовъ; во всѣхъ этихъ институтахъ они нисколько не нуждались: они были совершенно невинны и, поэтому, совершенно счастливы. Тѣмъ не менѣе, въ концѣ концовъ, такъ какъ болѣе сильные стали злоупотреблять своими преимуществами въ ущербъ слабымъ, и такъ какъ, кромѣ того, всѣмъ приходилось защищаться отъ однихъ и тѣхъ же опасностей: нападеній дикихъ звѣрей, разрушеній, производимыхъ природой, то люди, въ особенности слабѣйшіе изъ нихъ, поняли что имъ выгодно соединиться. Они такъ и сдѣлали, заключивъ договоръ, который связывалъ ихъ другъ съ другомъ взаимными обязательствами: общая выгода служила порукой за ихъ вѣрность договору. Такъ возникло общество.
Въ этой теоріи выступаютъ три положенія, которыя, съ легкими варіантами, раздѣлялись и публицистами XVIII: естественное состояніе, предшествующее всякому обществу, основанное на договорѣ; выгода, подсказывающая союзъ и, когда люди уже соединились, обезпечивающая исполненіе договора. Разберемъ, каковъ былъ точный смыслъ въ XVIII вѣкѣ и каково относительное достоинство для всѣхъ временъ этихъ трехъ положеніи.
Начнемъ съ того, что естественное состояніе, какимъ его описываетъ Энциклопедія, чистѣйшая выдумка: во всѣ времена человѣкъ не быль ни ангеломъ, ни животнымъ, но въ началѣ онъ ужъ навѣрное былъ меньше всего похожъ на ангела. Вдохновляясь поэтами древности, воспѣвавшими прелести золотого вѣка, энциклопедисты наперерывъ восхваляютъ тѣ счастливыя времена, когда первобытные люди жили въ чистотѣ и мирѣ, населяя веселыя деревни, и связанные только узами прочной дружбы. Этой идиллической картинѣ современные соціологи противопоставляютъ болѣе правдоподобное изображеніе дрожащихъ и, въ то же время, свирѣпыхъ дикарей, которые скорѣе пресмыкаются, чѣмъ ходятъ по своимъ лѣсамъ. День и ночь они охраняютъ свою пищу отъ всевозможныхъ враговъ, начиная съ себѣ подобныхъ, которыхъ они убиваютъ и пожираютъ, если только ни обращаютъ въ рабство, какъ это дѣлаютъ съ лошадью или быкомъ. Нѣкоторые изъ философовъ XVIII вѣка могли собственными глазами увидѣть, въ 93 году, человѣка такимъ, какимъ онъ долженъ былъ быть въ естественномъ состояніи, когда наслѣдственная дикость, дремлющая въ каждомъ изъ насъ, проснулась и проявилась въ безсовѣстныхъ и безстыдныхъ грабежахъ и убійствахъ. Но уже въ началѣ XVIII вѣка энциклопедисты, учившіеся "мыслить" у англійскихъ писателей, имѣли возможность, по произведеніямъ одного изъ нихъ, притомъ самого популярнаго, Даніеля де Фоэ, убѣдиться въ безчисленныхъ преимуществахъ той цивилизаціи, которую они такъ бранили. Когда Робинзонъ очутился одинъ на островѣ, первымъ его движеніемъ было бѣжать на берегъ и искать тамъ инструментовъ: "что бы со иной было, Боже мойі если бы Провидѣніе чудеснымъ образомъ же повелѣло, чтобы корабль (со всѣми произведеніями цивилизаціи, которыя на немъ были) былъ выброшенъ возлѣ берега: разумѣется, и умеръ бы съ голоду или жилъ бы, какъ настоящее дикое животное {Гоббсь, а, кажется, подъ его вліяніемъ, и Боссюэ еще раньше говорили, что до установленія какого-либо правительства, "люди естественно были другъ для друга волками (Boesuet, Politiq., VIII, 4, 2).}".
Такимъ образомъ, современная мысль просто отбросила эту оптимистическую теорію естественнаго состоянія, которое философы такъ часто и съ такой любовью описывали. Теперь эта младенческая теорія уже осуждена и, пожалуй, осмѣяна; но, спрашивается, вѣрили ли въ нее сами авторы, которыхъ вообще нельзя считать наивными, и если же вѣрили, къ чему имъ было притворяться? Что Вольтеръ и его друзья не очень-то были убѣждены въ невинности первобытнаго человѣка и не особенно завидовали его счастью, доказывается многими мѣстами изъ ихъ сочиненій, въ которыхъ высказана ихъ настоящая мысль по этому вопросу, -- я не говорю ужъ о "свѣтскомъ человѣкѣ" и его веселыхъ остротахъ за счетъ нашихъ отдаленныхъ предковъ. Задигъ (Zadig), представлявшій себѣ людей "такими, каковы они на самомъ дѣлѣ", видѣлъ въ нихъ "насѣкомыхъ, пожирающихъ другъ друга, за комочекъ грязи". Что же касается Гольбаха, который никогда же шутилъ, -- то онъ полагаетъ, что "постепенный ростъ потребностей есть признакъ цивилизаціи, и нѣтъ ничего легкомысленнѣе разглагольствованій мрачной философіи (Жанъ-Жака Руссо) противъ стремленія къ власти, величію и богатству" {Syst. de la Nat., I, 365.}. Наконецъ, въ самой библіи ХVIII вѣка читаемъ, что "народы, живущіе подъ управленіемъ хорошей администраціи, счастливѣе тѣхъ, которые, же имѣя ни законовъ, ни начальниковъ, бродятъ по лѣсамъ" {Éncycl., ard. Monarchie absolue. "Можно сказать о прекрасныхъ вѣкахъ Спарты то же, что и о первобытныхъ временахъ церкви, когда всѣ набожные люди умирали святой смертью, смертью золотого вѣка и т. д.". Вольтеръ: Comment, sur l'Esprit des lois, XVI, note.}. Такъ же думалъ Дидро, осмѣивая отвратительный вкусъ Руссо къ "желудямъ, къ жизни въ берлогахъ и дуплахъ", онъ, если бы ему предстоялъ выборъ, предпочелъ бы упрощенной жизни все то, что именно развратило людей, т.-е. "хорошую карету, удобную квартиру и тонкое бѣлье".
Въ такомъ случаѣ, зачѣмъ же Дидро и энциклопедисты такъ восхваляли прелести дикой жизни, когда сами въ душѣ были слишкомъ буржуазны, чтобы не цѣнить и не наслаждаться во всей полнотѣ удобствами цивилизованной жизни? Мы всегда любимъ, какъ говорится, кого-нибудь вопреки кому-нибудь; а въ данномъ случаѣ философы любили или дѣлали видъ, что имъ правится естественное состояніе, на перекоръ излишней общественности ихъ эпохи и на перекоръ католической доктринѣ. Что въ вѣкъ салоновъ и ужиновъ въ интимномъ круту, люди въ противоположность тираніи свѣтскихъ правилъ, мечтали о свободной жизни подъ открытымъ небомъ, на лонѣ природы, этому удивляться нечего. Надо же было имъ какъ-нибудь встряхиваться и освѣжать свой умъ на чистомъ воздухѣ волей и лѣсовъ, въ ожиданіи, пока же придетъ чародѣй вѣка и не увлечетъ уже же умы, а сердца къ берегамъ Леманскаго озера, гдѣ природа такъ хороша и сами страсти такъ близки къ природѣ. Поэтому похвала первобытной жизни, въ устахъ философовъ, -- это панегирикъ съ задней мыслью -- осужденіе жизни общества, ея осложненій и искусственныхъ потребностей. Но тутъ же таится и нападеніе на католическую доктрину: противъ теоріи о прирожденной испорченности человѣка энциклопедисты выдвинули противоположную доктрину о прирожденной добродѣтели первобытнаго человѣка. Человѣкъ рождается добрымъ; но откуда же, въ такомъ случаѣ, зло, раздоръ и преступленіе?-- виновато общество.
Раньше, до XVIII вѣка, несчастный человѣкъ проклиналъ свою судьбу, но послѣдствій это никакихъ не имѣло; если онъ былъ "вольнодумецъ", онъ проклиналъ и Провидѣніе, что носило уже болѣе серьезный характеръ, но и этими проклятіями онъ не причинялъ никакого вреда существующимъ учрежденіямъ. Теперь заговорили иначе: "если одни страдаютъ, платятъ подати, лишены возможности пользоваться почестями, который выпадаютъ на долю другихъ, то это потому, что общество дурно устроено. Поэтому, чтобы искоренить зло, нужно прежде всего внушить людямъ отвращеніе къ современному общественному строю, а для этого лучше всего заставить ихъ вернуться мысленно къ тѣмъ первобытнымъ временамъ, гдѣ есть все, о чемъ они мечтаютъ, такъ какъ та жизнь противоположность всему, что они видитъ передъ собой. Люди стали общежительны и, въ тоже время, несчастнѣе; значитъ, чѣмъ ближе къ природѣ, тѣмъ ближе къ счастью.
И XVIII вѣкъ, по временамъ, повидимому, шелъ на эту удочку, увлекаясь тѣмъ, что прежде всего являлось пріемомъ борьбы противъ стараго общественнаго строя, который хотѣли реформировать. Даже сами изобрѣтатели этой тактики начинали восторгаться и приходить въ умиленіе передъ собственнымъ, на половину искреннимъ, изображеніемъ этого исчезнувшаго счастья. Это настроеніе объясняется тѣмъ, что, когда вѣра ослабѣла, исчезли и небесныя радости, наполнявшія надеждою душу вѣрующаго, и оставили въ ней пустоту, но не убили постоянной жажды счастья. Естественное состояніе представлялось какъ бы потеряннымъ раемъ, къ которому летѣли всѣ мечты о лучшей жизни. По прекрасному сравненію Фулье, подобно тому, какъ путешественники по пустынѣ, видятъ миражи оазиса, къ которому они направляются, такъ и писатели ХVIII вѣка иногда какъ будто видѣли, въ сакомъ отдаленномъ прошломъ, миражъ общественнаго идеала, къ которому увлекали своихъ современниковъ. Какъ и большинство реформаторовъ, они узаконяли свои проекты реформъ, придавая имъ видъ простого требованія возвратить обратно нарушенныя старыя права. Къ нимъ можно примѣнить, съ маленькимъ видоизмѣненіенъ, извѣстное выраженіе, сказанное по поводу одного изъ нихъ, того, кто описалъ очаровательную и патріархальную общину Троглодитовъ: "Народъ потерялъ свои права, и ему ихъ возвращали", но возвращали въ формѣ поэтическихъ образовъ, напоминая, что всѣ его исконныя права на свободу и счастье не потеряли своей силы и остаются священными, несмотря на вѣковые захваты привилегированныхъ классовъ.