Подобная истина теперь кажется намъ совсѣмъ простой; однако, Гольбаху первому принадлежитъ не формулировка (это было сдѣлано Бейлемъ), а ея догматическая защита и распространеніе -- это одинъ изъ тѣхъ фактовъ, которые лучше всего доказываютъ, какъ медленно развивалась свободная мысль. Ея движеніе замедлялось не только нетерпимостью вѣрующихъ, но еще и противорѣчіями и недомолвками скептиковъ, изъ которыхъ одни не умѣли, а другіе не смѣли довести свой скептицизмъ до конца. Для большинства людей XVIII вѣка скептикъ быль чуть не синонимъ негодяя: "На него смотрятъ, -- говоритъ Гольбахъ, -- какъ на существо вредное, какъ на заразу", и цитируетъ Аббади, которыя выставляетъ сына -- скептика готоваго "убить своего отца, чтобы воспользоваться наслѣдствомъ, какъ только представится къ тому удобный случай {Abbadie: De la vérité de la religion chrétienne, t. I, ch. 18.}". Гольбахъ долженъ былъ скрывать свои имя не только, чтобы избѣжать Бастиліи, но и чтобы не потерять друзей, большинство которыхъ не подозрѣвало о его литературныхъ преступленіяхъ. Тринадцать лѣтъ спустя послѣ выхода въ свѣтъ его главнаго труда, Мерсье, скорѣе благосклонный къ энциклопедистамъ, пишетъ въ своихъ Картинкахъ Парижа: "У меня вездѣ спрашиваютъ имя автора Системы природы, какъ будто я его знаю. Этотъ ужасный авторъ таится въ густомъ мракѣ: пусть-же его имя за вѣки погибнетъ во мракѣ, въ неизвѣстности!" Его проклинаютъ, не зная его, и вѣрующіе, которыхъ онъ задѣваетъ, -- и философы, которыхъ онъ компрометировалъ; его бранилъ Вольтеръ, видѣвшія въ его системѣ только "глубокую нелѣпость"; на него косился Гриммъ, предлагавшій аристократически-высокомѣрному вниманію своихъ корреспондентовъ "пошлыя рѣчи о добродѣтели" этого атеиста, не почитавшаго ни сильныхъ міра сего, ни самого Бога. Но Гольбахъ спокойно продолжалъ, подъ разными псевдонимами, а иногда пользуясь перомъ своего интимнаго повѣреннаго, Дидро, яростно нападать на поповъ и королей и излагать свои непоколебимые доводы въ пользу нечестивой, но "человѣческой" морали.
Онъ поднимаетъ и направляетъ противъ католичества то вѣковое обвиненіе, которымъ они давили скептиковъ. Перечисливъ всѣ пагубныя послѣдствія, для общественной жизни, аскетизма и безбрачія, выставивъ католическую церковь врагомъ науки, даже прогресса торговли и промышленности, такъ какъ, по ея ученію, здѣсь, на землѣ, нужно заботиться исключительно о своемъ спасеніи, Гольбахъ дѣлаетъ смѣлое заключеніе, принимая на свой личный страхъ общія разсужденія Бейля, что не общество скептиковъ не мыслимо, какъ говорили до и послѣ Бейля, а не мыслимо общество, состоящее изъ послѣдовательныхъ католиковъ: "Если слѣдовать во всей строгости принципамъ католицизма, то никакое политическое общество не могло бы существовать". Безъ сомнѣнія, можно не соглашаться съ этимъ и другими подобными же положеніями Гольбаха, но нельзя отрицать, что многіе его доводы, направленные противъ католицизма, не лишены значенія; къ нимъ возвращались, въ другихъ выраженіяхъ, современные писатели, которымъ невозможно отказать ни въ душевной высотѣ, ни въ независимости мысіи. Затѣмъ надо замѣтить, что послѣ появленія Системы природы, скептицизмъ пересталъ быть чѣмъ то предосудительнымъ: съ этихъ поръ онъ дѣлается просто извѣстнымъ мнѣніемъ, которое открыто могутъ высказывать честные люди. "Если исключить его отношеніе къ религіи, говорили иногда, то онъ порядочный человѣкъ.-- Каково исключеніе!-- восклицалъ Бурдалу, -- за исключеніемъ религіи! Т.-е., это очень порядочный человѣкъ, только онъ держатся принциповъ, которые разрушатъ всякія сношенія, всякое довѣріе между людьми. Однимъ словомъ, это очень честный человѣкъ, только у него нѣтъ ни чести, ни совѣсти. Испытайте ка его и довѣрьтесь ему: вы увидите, что это за порядочный человѣкъ!" {Pensées diverses sur la foi.}!! это увидали: честность Гольбаха доказывала, что можно жить съ отъявленнымъ скептикомъ; не ставя его ни выше, ни ниже большинства его современниковъ, мы имѣемъ право сказать, что онъ жилъ такъ, какъ совѣтовалъ жить послѣдователямъ своей философіи. "Онъ тѣмъ добросовѣстнѣе исполнялъ свои обязанности, что другіе подозрительно относились къ его чувствамъ; его наклонности и привычки не набросили ни малѣйшей тѣни на его систему, а скорѣе послужили въ ея защиту" {Наиболѣе безпристрастный анализъ Системы природы Гольбаха находится въ Histoire du matérialisme (Исторія матеріализма), Ланге, I, 377.}.
Каковы же могутъ быть нравственные принципы человѣка, скептиковъ вродѣ Гольбаха или Дидро, или такихъ, которые, какъ нѣкоторые другіе энциклопедисты, будучи послѣдовательными отрицателями, искали внѣ метафизики правилъ для своего поведенія? Уже Монтескье сказалъ въ своихъ Персидскихъ письмахъ: "Если бы не было Бога, свободные отъ ярма, налагаемаго на насъ религіей, мы не должны бы были быть свободными отъ ярма, налагаемаго справедливостью". Но откуда берется справедливость, и кто наложить на насъ ея ярмо? Задача очень серьезная; философы разрѣшили ее двумя весьма различными способами, смотря по тому, приступали ли они къ ней, вооружась тѣмъ или инымъ изъ двухъ методовъ, между которыми они, какъ мы видѣли, такъ часто колебались: методомъ чисто раціоналистическимъ или экспериментальнымъ. Посмотримъ сперва, что имъ подсказалъ первый.
Философы были убѣждены, что разумъ у людей всѣхъ временъ и народовъ одинъ и тотъ же, по крайней мѣрѣ, въ основныхъ идеяхъ, и, изслѣдуя содержаніе собственнаго разума, они нашли, что нѣкоторыя изъ этихъ идей были идеями справедливости и свободы. Отсюда они заключили, что эта идеи вѣчны и что нѣтъ въ мірѣ ничего естественнѣе принциповъ права и связанныхъ съ ними понятій объ обязанности. Если бы они наблюдали, то очень быстро убѣдились бы въ противномъ: если бы они знали чужеземные или дикіе народы, на которыхъ они такъ часто ссылались, то увидали бы, что ихъ нравы не согласовались съ ихъ доктриной о всеобщихъ врожденныхъ обязанностяхъ.
Впрочемъ, не философы выдумали эти пресловутые неписанные законы, потому что, если они и не вѣчны, то во всякомъ случаѣ также древни, какъ исторія и поэзія. Извѣстно, что въ Царѣ Эдипѣ хоръ помѣщаетъ эти законы у подножія трона Юпитера, который самъ повинуется имъ наравнѣ съ простыми смертными. Но эта плодотворная, хотя и южная идея естественнаго и одинаковаго для всѣхъ права, была особенно распространена въ императорскомъ Римѣ и перешла въ жизнь. Она упростила и улучшила римское право, такъ какъ естественные законы, въ томъ видѣ, какъ ихъ формулировали стоики, должны были быть проще и шире древняго писаннаго права. Такъ, Сенека сказалъ, что "боги были прародителями всѣхъ людей"; въ томъ же духѣ написалъ Ульпіанъ: "По естественному праву, всѣ люди рождаются свободными и равными". Трудно согласиться съ тѣмъ, что на самомъ дѣлѣ существуетъ естественное право, т.-е., индивидуальное, предшествующее всякому законодательству и всякому обществу. Вѣдь, всякое право ничто, если оно не установлено противъ кого-нибудь и не признано какимъ-нибудь договоромъ. Паскаль, еще раньше, однимъ словомъ поколебалъ эту упрощенную теорію энциклопедистовъ о происхожденіи права: "Что такое наши естественные принципы, какъ не принципы, созданные привычкой? Я очень боюсь, что эта природа сама ничто иное, какъ первая привычка".
Но энциклопедисты, у которыхъ полемика и практическая философія стояли на первомъ планѣ, не столько интересовались истинностью своей юридической теоріи, сколько тѣми выгодами, которыя они могли изъ нея извлечь. Они не могли придумать лучшаго оружія противъ привилегій и освящающихъ ихъ законовъ. какъ эта либеральная доктрина правъ, предшествующихъ всякому закону и всякому обществу. Въ ихъ глазахъ она была еще новой формой и какъ бы лишнимъ доказательствомъ того естественнаго состоянія, которое они, правильно или неправильно, но очень ловко противопоставляли современному состоянію общества. Во имя тѣхъ же естественныхъ правь, они протестовали противъ несправедливости господствующихъ законовъ: "Съ 1740 г., пишетъ Мирабо, -- болѣе 400,000 браковъ заключено въ пустынѣ, что послужило обильнымъ источникомъ скандальныхъ процессовъ и позорныхъ несправедливостей. Суды очутились между двухъ огней: съ одной стороны законъ естественный, а съ другой законы положительные и несправедливые". Надо прочесть горделивое обращеніе Мирабо къ деспотизму, гдѣ онъ говоритъ, что даже ихъ право на реформы останавливается передъ непреодолимой преградой неписанныхъ правъ, и изъ которыхъ даже съ точки зрѣнія государственной пользы, одно изъ самыхъ священныхъ это право гражданина на личную свободу. "Конечно, государство должно вводить реформы, которыя бы уничтожили злоупотребленія. Но надо, чтобы эти реформы согласовались съ нашими естественными нравами, чтобы не было посягательствъ на законы вѣчные, ради исправленія, положительныхъ законовъ; чтобы власть не преступала тѣхъ границъ, которыя назначены ей природой. Даже подъ предлогомъ общественнаго блага нельзя требовать отъ кого бы то ни было, чтобы онъ жертвовать своей естественной свободой, такъ какъ общество обязалось ее охранять" { Lettru de cachet, 137, 290.}.
Этого мало: общество не только поддерживаетъ, оно создаетъ всѣ эти такъ называемый естественныя права, такъ какъ безъ нихъ оно само не могло бы удержаться. Какъ, въ самомъ дѣлѣ, люди могли бы жить въ обществѣ, если бы не существовало извѣстныхъ правилъ поведенія, мало-по-малу принятыхъ всѣми. За нарушеніе ихъ общество или налагаетъ опредѣленныя наказанія, и отсюда зарождаются общественные законы, на которыхъ исключительно и основано право, или же они караются всеобщимъ неодобреніемъ и отсюда зарождается нравственность. Слѣдовательно, общественная совѣсть является раньше совѣсти индивидуальной, такъ какъ сначала зло то, что противно обычаямъ, а, слѣдовательно, и интересамъ племени, и виновный наказывается ко всеобщему удовлетворенію. Поэтому можно сказать, что эту, такъ называемую естественную и врожденную, нравственность порождаетъ разсчетъ, привычка укрѣпляетъ ее, а наслѣдственность передаетъ послѣдующимъ поколѣніямъ и своей передачей освѣщаетъ ее. Нравственность, установленная такимъ образомъ, сперва грубая, какъ и ея творцы, не только становится съ вѣками идеальнѣе и совершенствуется, но, подобно культамъ, забываетъ свое чисто человѣческое происхожденіе по мѣрѣ того, какъ отъ него удаляется. Наступаетъ, наконецъ, день, когда она господствуетъ своимъ ли собственнымъ именемъ, или именемъ боговъ, надъ потомками тѣхъ, кто ее изобрѣлъ и силой убѣжденія, а, можетъ быть, и просто силой, ввелъ среди своихъ современниковъ. Эти странныя и величественныя превращенія, которымъ подвергалась нравственность, ускользнули отъ вниманіи энциклопедистовъ. Они отнесли къ первобытнымъ временамъ и назвали естественнымъ правомъ то идеальное право, которое медленно вырабатываютъ цѣлые ряды поколѣніи, вносящихъ въ него болѣе гуманныя и болѣе широкія начала. Зато они хорошо понимали, что очень важно въ вопросахъ нравственности -- объяснить, почему должно, или -- практически это одно и то же -- почему люди думаютъ, что должно дѣлать добро.
На этотъ разъ энциклопедисты попытались разрѣшить трудную задачу опытнымъ методомъ и при помощи его основать пресловутую "естественную нравственность", съ которой мы должны познакомить читателя, оцѣнивъ ее въ нѣсколькихъ словахъ.
Нравственность философовъ была естественна и въ самыхъ своихъ основаніяхъ: "Нужно повиноваться требованіямъ своей дѣйствительной выгоды", и въ заключеніи: "чтобы быть счастливымъ здѣсь, на землѣ". Итакъ, философы низвели нравственность съ неба на землю; но, развѣнчивая эту башню, не лишили-ли они ее, вмѣстѣ съ прежнимъ престижемъ, и той дѣйствительной власти, которую она имѣла надъ душою людей. и можетъ-ли ихъ чисто человѣческая нравственность внушить людямъ понятіе о долгѣ?
Не вдаваясь въ новое подробное изслѣдованіе утилитаризма, который разбирался многими профессіональными философами, замѣтимъ только, что эти проповѣдники утилитарной нравственности, въ общемъ, больше, чѣмъ сами того желали, сходились съ католичествомъ. Вѣдь, для людей набожныхъ, какъ и для скептиковъ, главнымъ или, скорѣе, единственнымъ жизненнымъ двигателемъ было общее же стремленіе къ счастью? Разница только въ томъ, что философы хотѣли удовлетворить стремленіе здѣсь, на землѣ, а люди набожные откладывали его удовлетвореніе, для большей полноты, до будущей жизни. Даже Паскаль, -- одинъ изъ самыхъ доблестныхъ, самыхъ возвышенныхъ душъ среди христіанъ и мыслитель, вызывавшій столько споровъ, котораго философы не напрасно боялись, -- даже онъ раздавалъ милостыню бѣднымъ изъ страха передъ адомъ? "Онъ считалъ неисполненіе этого добраго дѣла достаточнымъ поводомъ къ возмездію" {Гольбахъ: Le christianisme dévoilé. }. Религіозному человѣку незачѣмъ заботиться "о мірѣ, въ которомъ, во ученію церкви, мы только временные гости". Если вѣрить аскетамъ, "мужчины и женщины существуютъ на землѣ только для того, чтобы влачить свое существованіе въ разныхъ темницахъ" {Вольтеръ: Diner du comte de Boulainvillers. }. Философы же полагаютъ, что презрѣніе къ міру и аскетизмъ не согласуются ни съ "цѣлями природы", ни съ требованіями общества. Нѣтъ, -- восклицаетъ Гольбахъ, -- "природа вовсе не была злой мачихой для своихъ дѣтей", а что касается "дѣятельности страстей, честолюбія, то въ этомъ и состоитъ жизнь общества". Поэтому не надо и уничтожать страсти, отказаться отъ удовольствій, сдѣлаться собственными врагами, словомъ, искажать свою природу". Надо только руководить страстями и направлять нашу природу на путь добродѣтели, то-есть къ интересамъ общества. Вѣдь, добродѣтель несомнѣнно общественнаго характера, такъ какъ обязанность "человѣка, живущаго въ обществѣ", состоитъ въ томъ, чтобы находить личный интересъ въ интересѣ общемъ, дѣйствительно обнимающемъ первый. Быть добродѣтельнымъ значитъ давать счастье другимъ.