Работать для счастья другихъ значитъ намѣтить себѣ цѣль достаточно нравственную и возвышенную. Но развѣ это дѣйствительно естественная нравственность. Да и какъ заставить людей, которыхъ природа создала такими глубокими эгоистами, исполнять ея требованія. Надо доказать имъ, что ихъ эгоистическіе интересы, вѣрно понятые, сливаются съ общественнымъ благомъ и въ немъ же удовлетворяются. Это очень вѣрно, говоря вообще, но во многихъ частныхъ случаяхъ далеко не очевидно, а между тѣмъ въ жизни мы имѣемъ дѣло только съ частными фактами. Философы хорошо понимали, что утверждать легче, чѣмъ доказать, и что въ данномъ случаѣ важно убѣдить въ полномъ совпаденія личной выгоды съ общественнымъ интересомъ. Они признавали. что, въ особенности въ ихъ время, между этими двумя интересами существуетъ снимкомъ явное разногласіе, и потому возлагали отвѣтственность за эти разногласія на общество, а, слѣдовательно (вспомните политическія идеи энциклопедистовъ), на самого законодателя, который господствовалъ надъ обществомъ. Итакъ, по выраженію Гельвеція, законодатель обязанъ "искусно связать путемъ улучшенія общественнаго строя частный интересъ съ общественнымъ", придумать законы, которые бы требовали добродѣтели, однимъ словомъ, поставить въ зависимость отъ общественнаго блага счастье каждаго индивидуума.
Гельвецій, несмотря на всѣ его крайности, прекрасно помнилъ, что нравственность, въ особенности въ обществѣ, утратившемъ вѣру, это прежде всего дисциплина, чисто соціальная. Вѣдь съ одной стороны, нужно мало-по-малу, при помощи лучшей общественной организаціи, добиться того, чтобы человѣкъ работалъ на пользу всѣхъ, думая въ то же время, что онъ работаетъ для себя одного. Съ другой стороны, даже когда общественный интересъ не сливается въ его глазахъ съ интересомъ индивидуальнымъ, нужно научить человѣка приносить послѣдній въ жертву первому, потому что это выгоднѣе даже для него, хотя онъ и не отдаетъ себѣ въ этомъ отчета. Наконецъ, нужно воспитать его такъ, чтобы онъ не могъ, безъ утрызеній совѣсти, отказаться отъ этой жертвы, онъ долженъ совершатъ ее безъ малѣйшихъ колебаній, такъ сказать, но довѣрію, если толковое воспитаніе и хорошіе, благородные примѣры насадили въ его душѣ то нѣчто, что, въ концѣ концовъ, составляетъ основу всякой нравственности, какова бы она ни была, великодушный предразсудокъ самопожертвованія, т.-е., добродѣтель.
III. Человѣчность.
Мы подошли, наконецъ, въ третьей великой идеѣ XVIII вѣка: къ человѣчности. Къ этой идеѣ должны были придти философы, исходя изъ первыхъ двухъ: изъ природы и разума. По ихъ мнѣнію, существуетъ въ сущности только одна наука, наука о природѣ; и, въ самомъ человѣкѣ, та же природа служить основой нравственности. Но и науку о природѣ, и естественную нравственность создалъ разумъ. Наконецъ, природа имѣетъ свое высшее выраженіе, а разумъ ocyществленье въ человѣчности. Эти три плодотворныя идеи XVIII вѣка, въ ихъ тѣсной взаимной связи, представлены въ слѣдующей фразѣ Вольтера: "Разумъ, говорилъ Андре, понемногу переходитъ съ сѣвера на югъ въ сопровожденіи своихъ двухъ близкихъ друзей: опыта (или науки о природѣ) и терпимости (или человѣчности)" {L'homme aux quarante écus.}.
Напомнимъ въ немногихъ словахъ, что внушила философамъ эта высшая идея человѣчности, которая завершала и какъ бы увѣнчивала собою ихъ раціоналистическій натурализмъ.
Прежде всего эта идея была прямо противоположна нетерпимости, нераздѣльной съ большинствомъ религіи, которыя блекнутъ и умираютъ съ того дня, какъ вѣрующіе перестаютъ смотрѣть на свою вѣру, какъ на лучшую, и не стараются дать ей перевѣсъ надъ другими. Если мы ограничимся только католицизмомъ съ которымъ боролись философы, то можно сказать, что нетерпимость существовала уже на зарѣ ея жизни. "На первыхъ соборахъ велись такіе же споры, какіе бываютъ и въ наше время. Въ I вѣкѣ проявлялась такая же нетерпимость, какую позже, въ XVI вѣкѣ проявлялъ Лютерь, Цвингли и Кальвинъ {Sabatier: Esquisse d'une philosophie de la religion, p. 220.}.
Надо прибавить, что нетерпимость католической церкви была особенно ужасна: "Это католицизмъ, -- говорилъ Гольбахъ, -- изобрѣлъ искусство тиранить мысль и мучить совѣсть людей, искусство, незнакомое языческимъ религіяхъ". Въ самомъ дѣлѣ, римская имперія если и преслѣдовала философовъ и христіанъ, то только, какъ враговъ государства, за политическія послѣдствія, которыя могли вытекать изъ ихъ ученія, такъ какъ "ей было мало дѣла до души человѣка. Средневѣковое католичество, -- говоритъ Ренанъ, -- ополчилось огнемъ и мечомъ на самыя души, на совѣсть людей, такъ что мы имѣемъ право сказать, что католическіе средніе вѣка въ ужасныхъ пыткахъ душили свободу мысли".
Выше мы видѣли, до какой степени церковь оставалась нетерпимой еще въ ХVIII вѣкѣ, такъ какъ, но словамъ Гольбаха, "еретикъ и невѣрующій, не люди въ глазахъ суевѣрныхъ". Послѣ всего, что было нами сказано о той продолжительной борьбѣ, которую философія, во имя человѣчности, вела противъ религіознаго фанатизма, трудно не признать, что этой великодушной философіи принадлежитъ, по прекрасному выраженію Вольтера, честь "притупить мечи".
Прошли уже времена, когда выдающійся католическій прелатъ міра, показавъ, что церковь "заставляетъ склоняться надменныя головы и не даетъ никому возвыситься выше намѣстника Петра", съ восхищеніемъ, раздѣляемымъ въ то время всѣми, приводилъ слова англійскаго короля, произнесенныя имъ на одномъ соборѣ: "Я держу въ рукахъ мечъ Константина, а вы -- мечъ Св. Петра: дадимъ другъ другу руки и присоединимъ мечъ къ мечу". Это, -- прибавилъ Боссюетъ, въ своей "Проповѣди о единствѣ церкви", "традиція, которую завѣщали намъ апостолы". Борьба съ традиціей, въ этомъ ея пунктѣ, велась счастливо, и философы имѣли право поздравлять другъ друга съ успѣхомъ.
Одинъ протестантскій богословъ, разсказывая объ юридическомъ убійствѣ Каласа, писалъ недавно: "Взрывъ негодованія, вызванный этимъ послѣднимъ преступленіемъ и поддержанный краснорѣчіемъ Вольтера, подвинулъ дѣло протестантизма больше, чѣмъ іюль вѣка безвѣстныхъ мученіи". Затѣмъ, говоря объ эдиктѣ 1787 г. о вѣротерпимости, на который такъ яростно напали духовенство и парламентъ, тотъ же авторь прибавляетъ: "Ничто такъ не отвѣчало общественному чувству, какъ эти уступки, которыя дѣлались протестантамъ съ тѣхъ поръ, какъ ихъ дѣло стали защищать философы" {De Pressensé: L'Église et la Révolution franèaise.}.