За послѣднее время такъ часто порицалось поведеніе Вольтера и его друзей въ дѣдѣ Каласа и другихъ несчастныхъ, что, можетъ быть, не безполезно напомнить, что теперешніе протестанты, -- а они могутъ судить объ этомъ, -- не думаютъ отрицать, насколько они обязаны своимъ благодѣтелямъ прошлаго вѣка.
Человѣчность враждебна фанатизму, увлекающему во взаимную вражду послѣдователей различныхъ религіи, и также осуждаетъ и національную ненависть, которая вооружаетъ другъ противъ друга народы. Она стоитъ выше всякихъ религіозныхъ и политическихъ различій и призываетъ отдѣльныхъ людей и цѣлые народы къ общему дѣлу цивилизаціи и мира. Слѣдуетъ ли изъ этого, что философы были плохими патріотами? Въ ихъ время, а еще больше въ наше, ихъ обвиняли въ недостаткѣ патріотизма: "У Какуаковь, говоритъ авторъ памфлета, озаглавленнаго этимъ именемъ, нѣтъ отечества". Разберемъ добросовѣстно, насколько это обвиненіе заслужено.
Правда, что философы не были горячими патріотами;-- но кто же въ ихъ время имѣлъ право ставить имъ это въ вину? Ужъ не генералы ли M-me ли Помпадуръ, которые въ семилѣтнюю войну, такъ весело позволяли войскамъ прусскаго короля побѣждать себя? и если, какъ утверждаетъ Вовенаргъ, служба родинѣ, даже военная, "считалась устарѣвшей модой и предразсудкомъ", то не слѣдуетъ ли смотрѣть снисходительно на писателей того времени, которые, конечно, не предали, какъ ихъ обвиняли, Францію, но смотрѣли дальше границъ и хотѣли чтобы ихъ отечество было всюду, куда проникала, гдѣ сіяла французская мысль. Извѣстно, впрочемъ, какова была настоящая цѣна дореволюціонному патріотизму. Въ XVI вѣкѣ, -- чтобы не идти дальше, -- писатели считали, что Франція это -- страна на сѣверъ отъ Луары, и Маро, напр., говоритъ, что онъ покинулъ Кагорь въ Керси (Cahors en Quercy), чтобы отправиться во Францію { L'Enfer, I, 60.}. Одинъ историкъ половины XVII вѣка сообщаетъ вамъ, что Францискъ I, пробывъ два дня въ Марселѣ, "уѣхалъ во Францію" {Ruffi: Histoire de Marseille, 1642, p. 224.}. Если въ этихъ словахъ увидятъ только географическія погрѣшности, то исторія можетъ указать на другія погрѣшности поважнѣе: она можетъ напомнить современнымъ писателямъ, которымъ такъ хочется найти у философовъ недостатокъ патріотизма, что предки послѣднихъ давали имъ въ этомъ отношеніи плохой примѣръ. Извѣстно, чѣмъ была Фронда, и съ какимъ легкимъ сердцемъ Конде и его друзья переходили къ испанцамъ; а измѣна одного изъ Тюренновъ не говоритъ ли намъ, что достаточно было прекрасныхъ глазъ какой-нибудь герцогини, чтобы поколебать патріотизмъ честнаго солдата? Если къ религіозной розни и къ раздорамъ политическихъ партій прибавить различіе въ обычаяхъ, воздвигавшее нравственныя преграды между провинціями, раздѣленными внутренными таможнями, то станетъ понятно, почему до 1889 г. національная связь была такой непрочной и слабой и почему самые благородные люди не гнушались такими союзами, которые мы бы назвали теперь измѣной и подлостью. Увѣряютъ, что тогда король воплощалъ въ себѣ отечество, и поэтому преданность королю была равносильна нашему патріотизму. Но на это не трудно возразить, что, хотя король былъ прежде всего хранителемъ привилегій и благодѣтелемъ дворянства, но оно все-таки не задумывалось ставить свои интересы, если имъ угрожала опасность, впереди интересовъ короля и страны. Если же интересы короля и дворянства совпадали, но шли въ разрѣзъ съ интересами страны, то дворянство нисколько не сомнѣвалось въ выборѣ: такъ эмигранты нашли вполнѣ естественнымъ по выраженію М-me де Сталь, "призывать европейскую жандармерію для вразумленія Парижа".
Дѣло въ томъ, что, въ концѣ концовъ, истинный патріотизмъ родился во Франціи вмѣстѣ со свободой. Общественныя дѣла стали близки сердцу народа только съ того дня, какъ ему позволили принимать въ нихъ участіе. До этого времени они считались дѣлами короля и его министровъ. "Отдѣльныя лица, -- говорилъ съ грустью Тюрго въ своемъ проектѣ муниципальнаго устройства, -- плохо знакомы съ обязанностями, которые связываютъ ихъ съ государствомъ. Семьи едва сознаютъ, что составляютъ часть государства. Не существуетъ общественнаго настроеніи, такъ какъ нѣтъ видимаго общаго интереса". Энциклопедисты, какъ всегда бери на себя роль выразителей ростущихъ народныхъ стремленій, писали: "Мы хотимъ, чтобы народы были добродѣтельны?-- Тогда внушимъ имъ прежде всего любовь къ отечеству; но отечества нѣтъ безъ свободы" {Encyclopédie, art. Economie politique.}. Въ самомъ дѣлѣ, кто станетъ интересоваться дѣломъ государства, которое требуетъ отъ васъ только податей и повинностей? "Въ деспотическомъ государствѣ добродѣтель гражданъ -- добродѣтель глупцовъ" {Даламберъ: Essai sur les gens de lettres: "Основу характера Римлянина, сказалъ Боссюетъ, составляла любовь къ свободѣ и къ отечеству; "ты два чувства взаимно вызывали другъ друга".}.
Философы были патріотами столько же, сколько и всѣ, и, прибавимъ мы теперь, сколько можно было быть въ ихъ время. Они, по крайней мѣрѣ, своими произведеніями съумѣли прославить и заставить полюбить свою родину. Въ то время, какъ генералы короля обнаруживали свою неспособность или легкомысліе на полѣ сраженія, философы одни сохранили Франціи ея обаяніе и славу, которыми она пользовалась до конца столѣтія въ цѣлой Европѣ. Энциклопедія была одной изъ тѣхъ работъ, которыя принесли намъ больше всего славы въ глазахъ иностранцевъ, такъ что Ривароль, въ своемъ. сочиненіи "Распространенность французскаго языка", имѣлъ право сказать: "Блескъ этого предпріятія озарилъ всю націю и скрылъ неудачи нашей арміи".
Только принявъ во вниманіе всѣ эти факты, можно но нашему мнѣнію приступать къ оцѣнкѣ идеи человѣчности и того широкаго примѣненія, которое надѣялись сообщить ей философы. Побѣды надъ цивилизованнымъ міромъ, которую нѣкогда одержалъ Римъ при помощи войны и грабежа (grande latrocinimn), которую позднѣе средніе вѣка осуществляли при помощи вѣры и гоненія, философы въ свою очередь мечтали создать мирнымъ путемъ при помощи науки и человѣчности. Гордые тѣмъ, что благодаря имъ въ Европѣ основывалась по выраженію Вольтера "громадная Республика образованныхъ людей", они хотѣли, чтобы люди стали говорить французскій міръ, какъ раньше говорили римскій міръ, а затѣмъ христіанскій міръ. Въ этомъ отношеніи они оставались вѣрны тому духу гуманной пропаганды, который составлялъ славу Франціи въ теченіе исторической жизни. Подобно тому, какъ франки были воинами Бога, а потомки Франковъ были проповѣдниками рыцарства, они хотѣли быть и были воинами философіи въ Европѣ и предприняли въ свою очередь, во имя разума, настоящій крестовый походъ. Онъ былъ удачнѣе многихъ другихъ и долженъ былъ привести къ самой прочной и самой благородной изъ побѣдъ: къ деклараціи правъ человѣка и къ постепенному торжеству, въ цѣломъ мірѣ, того, что получило имя принциповъ 89 года. Сравнивая свое время съ средними вѣками, Дибро воскликнулъ: "Говорятъ: вѣкъ рыцарства! Ахъ! если бы можно было сказать: вѣкъ добра и человѣчности!" То же самое скажетъ. думаемъ мы, и безпристрастная исторія и навѣрное она прибавитъ, что XVIII вѣкъ расширилъ понятіе о милосердіи, которое и тогда и до сихъ поръ еще исповѣдуютъ нѣкоторые фанатики, такъ какъ ХVIII вѣкъ училъ, что нужно "творить добро" и быть кроткимъ по отношенію не только къ членамъ религіознаго общества, но и ко всему человѣчеству.
Пусть же не подвергаютъ больше анаѳемѣ, какъ сдѣлалъ Боссюэ, этихъ отверженныхъ, этихъ проклятыхъ евреевъ, "которые всегда и всюду были рабами, лишенными чести и свободы, потому что рука Божія давитъ ихъ" {Boseuet: Disc. sur l'Hist. univers., p. II, ch. XX.}; эти евреи -- наши "братья", -- такъ называетъ ихъ самъ Фернейскій патріархъ; эти евреи, которыхъ преслѣдуютъ, потому что они "не вѣрятъ всему тому, чему вѣрятъ христіане", осмѣливаются, наконецъ, сказать имъ, устами Монтескьё: "Ваше старинное предубѣжденіе противъ насъ вытекаетъ изъ вашихъ страстей. Вы смотрите на насъ скорѣе, какъ на своихъ личныхъ враговъ, чѣмъ какъ на враговъ вашей религіи. Мы должны заявить вамъ слѣдующее: если кто-нибудь въ будущемъ осмѣлится когда-нибудь сказать, что въ нѣмъ, въ который мы живемъ, народы Европы были просвѣщенными народами, то въ доказательство варварства укажутъ на васъ. И это дастъ о васъ такое представленіе, что оно заклеймитъ вашъ вѣкъ и перенесетъ ненависть на вашихъ современниковъ" {Esprit des Lois, I. ХХѴ, ch. XIII.}.
Вычеркните, въ самомъ дѣлѣ, изъ исторіи XVIII вѣка эту проникнутую великодушіемъ философію, которая вдохновляла людей, какъ Монтескье и Вольтеръ, на такіе краснорѣчивые призывы къ человѣчности. Что останется тогда отъ исторіи литературы той эпохи? Только извѣстныя произведенія, которыя только подтвердятъ, что эти времена были варварскія, и что, какъ говорить тотъ же Монтескье, "религію позволяли искажать грубымъ невѣжествомъ".
Мы знаемъ, что обнимало собою то понятіе о человѣчности, которой тогда дышали всѣ произведенія: "состраданіе, говорить Кондорсе, ко всѣмъ бѣдамъ, угнетающимъ родъ человѣческій, отвращеніе ко всему тому, что въ общественныхъ учрежденіяхъ, въ правительственныхъ актахъ и въ поступкахъ частныхъ людей прибавляетъ новыя страданія къ неизбѣжнымъ страданіямъ, причиняемымъ природой". И мало по малу изъ произведеній философовъ разливалось, по всѣмъ классамъ общества, трогательное чувство, подсказывавшее имъ, что "жестокость есть настоящая болѣзнь", какъ выражается Мерсье, простои истолкователь общественнаго мнѣнія, и что "если что нибудь составляетъ великое преступленіе, такъ это сердечная жестокость". Въ другомъ мѣстѣ онъ прибавилъ съ искреннымъ восторгомъ, что слово человѣчность "самое прекрасное во французскомъ языкѣ; не указало ли оно на равенство людей, не заставило ли оно обратить вниманіе на пахаря?" Не все ли равно, дворянинъ ли ты или мужикъ, протестантъ, католикъ или еврей? Съ этихъ поръ достаточно быть человѣкомъ, чтобы возбудить, если несчастіе несправедливо обрушится на тебя, негодованіе философа и всеобщее сожалѣніе: "Дѣло идетъ только о неизвѣстной и бѣдной семьѣ изъ Сенть-Омера; но самый презрѣнный гражданинъ, несправедливо поражаемый мечомъ правосудія, дорогъ націи и королю, который ею управляетъ" {Вольтеръ: La méprsie d'Arras.}.
Идея того, что жизнь человѣка, кто бы онъ ни былъ, дорога для всѣхъ, родилась несомнѣнно во Франціи въ XVIII вѣкѣ. Наши философы провозглашали ее не только у насъ: они привили ее Европѣ. которую просвѣтили своими произведеніями. "Они боролись съ несправедливостью и тогда, когда, совершаемая за предѣлами ихъ родины, она не могла принести имъ вреда". Вездѣ они создавали учениковъ, и "похвалы французскимъ писателямъ -- говоритъ Кондорсе, -- бы.га наградой за вѣротерпимость, на которую согласилась вся Европа".